ак два различные состояния человеческого мозга; он
одинаково легко отрешается от узкой англомании московских доктринеров м и от
тупого патриотизма славянофилов; способность сочувствовать всему
человеческому, всему живому и естественному, способность, составляющая
необходимую принадлежность истинного художника, дает ему возможность видеть
хорошие стороны самых противоположных между собою явлений и ни под каким
видом не позволяет ему делаться рабом какой бы то ни было головной теории.
Наш брат-работник часто вдается в крайность и вследствие этого
противоречит самому себе; полемизируя против вредной идеи, мы
противопоставляем ей тот принцип, который считаем хорошим, и часто,
увлекаясь благородным жаром, проводим этот принцип до последних, в
действительности невозможных, пределов; мы пересаливаем, как партизаны, как
люди партии, и в эти минуты художник, понимающий как-то инстинктивно правду
и ложь всякого дела, может нарисовать нас и воспроизвести в одно время и
благородное побуждение, заставляющее нас кричать и бесноваться, и смешные
крайности, до которых доводит нас увлечение. Так поступили Писемский и
Тургенев в отношении к явлениям, произведенным у нас на Руси влиянием
цивилизации; они отнеслись совершенно беспощадно к той дикой почве, на
которой разбрасываются семена нежного, европейского растения; ни Писемского,
ни Тургенева нельзя упрекнуть в тупом пристрастии к патриархальности; но, с
другой стороны, их нисколько не подкупил блеск той цивилизации, которая
делает чудеса в Америке и в Англии: "Блестеть-то она блестит, - говорят наши
романисты, - да каково-то у нас она принимается? Ведь теперь период порыва и
страсти, и много уродливых, много жалких явлений, много крикливых
диссонансов происходит от сшибки общечеловеческого элемента с Домостроем".
Что делать художнику в такие эпохи? Что делать человеку, горячо
любящему человеческие интересы и сильно нуждающемуся в нравственной опоре?
На что ему надеяться? На силу идеи, внесенной в жизнь народа, или на энергию
народа, который переработает доставшуюся ему идею и обратит ее в свою полную
умственную собственность, в капитал, с которого он со временем будет брать
богатые проценты? На что ему надеяться, повторяю я: на силу идеи или на
энергию человека? Конечно, на силу идеи, подхватят идеалисты и доктринеры,
на силу истины, которая всегда восторжествует и останется вечно истиною.
Хорошо; пускай себе идеалисты говорят что им угодно, а я скажу, что надо
надеяться на силу человека как живого, органического тела, и со мною в этом
случае согласны, по смыслу своих произведений, Тургенев и Писемский.
Увлечься идеею не трудно, подчиниться идее способен человек очень
ограниченных способностей, но такой человек не принесет идее никакой пользы
и сам не выжмет из этой идеи никаких плодотворных результатов; чтобы
переработать идею, напротив того, необходим живой мозг; только тот, кто
переработал идею, способен сделаться деятелем или изменить условия своей
собственной жизни под влиянием воспринятой им идеи, т. е. только такой
человек способен служить идее и извлекать из нее для самого себя
осязательную пользу. Подчиняются идеям многие, овладевают ими - избранные
личности; оттого в тех слоях нашего общества, которые называют себя
образованными,
одинаково легко отрешается от узкой англомании московских доктринеров м и от
тупого патриотизма славянофилов; способность сочувствовать всему
человеческому, всему живому и естественному, способность, составляющая
необходимую принадлежность истинного художника, дает ему возможность видеть
хорошие стороны самых противоположных между собою явлений и ни под каким
видом не позволяет ему делаться рабом какой бы то ни было головной теории.
Наш брат-работник часто вдается в крайность и вследствие этого
противоречит самому себе; полемизируя против вредной идеи, мы
противопоставляем ей тот принцип, который считаем хорошим, и часто,
увлекаясь благородным жаром, проводим этот принцип до последних, в
действительности невозможных, пределов; мы пересаливаем, как партизаны, как
люди партии, и в эти минуты художник, понимающий как-то инстинктивно правду
и ложь всякого дела, может нарисовать нас и воспроизвести в одно время и
благородное побуждение, заставляющее нас кричать и бесноваться, и смешные
крайности, до которых доводит нас увлечение. Так поступили Писемский и
Тургенев в отношении к явлениям, произведенным у нас на Руси влиянием
цивилизации; они отнеслись совершенно беспощадно к той дикой почве, на
которой разбрасываются семена нежного, европейского растения; ни Писемского,
ни Тургенева нельзя упрекнуть в тупом пристрастии к патриархальности; но, с
другой стороны, их нисколько не подкупил блеск той цивилизации, которая
делает чудеса в Америке и в Англии: "Блестеть-то она блестит, - говорят наши
романисты, - да каково-то у нас она принимается? Ведь теперь период порыва и
страсти, и много уродливых, много жалких явлений, много крикливых
диссонансов происходит от сшибки общечеловеческого элемента с Домостроем".
Что делать художнику в такие эпохи? Что делать человеку, горячо
любящему человеческие интересы и сильно нуждающемуся в нравственной опоре?
На что ему надеяться? На силу идеи, внесенной в жизнь народа, или на энергию
народа, который переработает доставшуюся ему идею и обратит ее в свою полную
умственную собственность, в капитал, с которого он со временем будет брать
богатые проценты? На что ему надеяться, повторяю я: на силу идеи или на
энергию человека? Конечно, на силу идеи, подхватят идеалисты и доктринеры,
на силу истины, которая всегда восторжествует и останется вечно истиною.
Хорошо; пускай себе идеалисты говорят что им угодно, а я скажу, что надо
надеяться на силу человека как живого, органического тела, и со мною в этом
случае согласны, по смыслу своих произведений, Тургенев и Писемский.
Увлечься идеею не трудно, подчиниться идее способен человек очень
ограниченных способностей, но такой человек не принесет идее никакой пользы
и сам не выжмет из этой идеи никаких плодотворных результатов; чтобы
переработать идею, напротив того, необходим живой мозг; только тот, кто
переработал идею, способен сделаться деятелем или изменить условия своей
собственной жизни под влиянием воспринятой им идеи, т. е. только такой
человек способен служить идее и извлекать из нее для самого себя
осязательную пользу. Подчиняются идеям многие, овладевают ими - избранные
личности; оттого в тех слоях нашего общества, которые называют себя
образованными,