ие семейного счастия? - Словом,
они видят, что можно употребить во зло идею, и уже кроме злоупотребления в
этой идее ничего не видят. Действительно, в такой стране, где женщина
признается полноправною личностью, ей легче завести себе любовника, чем у
нас, точно так же, как у нас это легче сделать, чем в Турции или в Персии; в
этом не ошибаются противники эмансипации. Но захочет ли эмансипированная
женщина удариться в разврат из любви к разврату - об этом они не спрашивают.
Дурно ли делает женщина, если, действительно любя мужчину, она отдается ему,
до этого вопроса они не умеют возвыситься. Если бы к киргизам проникла
какая-нибудь европейская идея, то, конечно, она произвела бы такой
диссонанс, такой сумбур, которого бы не было, если бы она оставалась
неизвестною. Беспорядок продолжался бы до тех пор, пока эта идея не была бы
задушена или пока бы она решительно не восторжествовала и не переработала
весь строй народных понятий. К числу таких резких диссонансов бесспорно
принадлежит разлад между нашими средневековыми понятиями о семействе и
совершенно новыми но своей ширине идеями о полноправности женщины. Многие ли
из наших образованных умников достаточно приготовлены, чтобы только понять
обширность ц величие этой идеи? Чтобы всецело провести ее в собственной
жизни, надо располагать такими силами, которые достаются на долю немногим
единицам. А между тем посмотрите и послушайте. Полукретины, не умеющие ни
мыслить, ни уважать мысли другого, судят и рядят, оплевывают и закидывают
грязью то, что для них - пустой звук, а для людей с умом и с душою -
сознательное и дорогое убеждение. Личная свобода, любовь, полноправность
женщины понимаются нашим обществом только в опошленном, одностороннем и
извращенном виде. Точно так же понимается ими идея эгоизма, неразрывно
связанная с идеею свободы личности и составляющая необходимое основание
всякой истинной любви. Эгоист, по понятию нашего общества, - тот. чело век,
который никого не любит, живет только для того, чтобы набивать себе карман
или желудок, и наслаждается только чувственными удовольствиями или
удовлетворением своей алчности или честолюбия. Тут прямо пододвинули под
слово такое понятие, которое не имеет ничего общего с его подлинным
значением. Почему же эгоист должен быть недоступен эстетическому
наслаждению? Почему он не может любить? Почему он не может находить
наслаждения в том, чтобы делать добро другим? Эгоизм, т. е. любовь к
собственной личности, ставит целью жизни наслаждение, но не ограничивает
выбора наслаждения тем или другим кругом предметов. Я наслаждаюсь тем, что
мне приятно, а что приятно - это уже подсказывают каждому его наклонности,
его личный вкус. Стало быть, внутри понятия эгоист открывается необъятный
простор личным особенностям и стремлениям. Эгоистами могут быть и хорошие и
дурные люди; эгоист - человек свободный, в самом широком смысле этого слова;
он делает только то, что ему приятно; ему приятно то, чего ему хочется,
следовательно, он делает только то, чего ему хочется, или, другими словами,
остается самим собою во всякую данную минуту и не насилует себя ни из
угождения к окружающему обществу, ни из благоговения перед призраком
нравственного долга. Что ему приятно, в этом весь вопрос, и тут начинается
нескончаемое разнообразие, и ни о
они видят, что можно употребить во зло идею, и уже кроме злоупотребления в
этой идее ничего не видят. Действительно, в такой стране, где женщина
признается полноправною личностью, ей легче завести себе любовника, чем у
нас, точно так же, как у нас это легче сделать, чем в Турции или в Персии; в
этом не ошибаются противники эмансипации. Но захочет ли эмансипированная
женщина удариться в разврат из любви к разврату - об этом они не спрашивают.
Дурно ли делает женщина, если, действительно любя мужчину, она отдается ему,
до этого вопроса они не умеют возвыситься. Если бы к киргизам проникла
какая-нибудь европейская идея, то, конечно, она произвела бы такой
диссонанс, такой сумбур, которого бы не было, если бы она оставалась
неизвестною. Беспорядок продолжался бы до тех пор, пока эта идея не была бы
задушена или пока бы она решительно не восторжествовала и не переработала
весь строй народных понятий. К числу таких резких диссонансов бесспорно
принадлежит разлад между нашими средневековыми понятиями о семействе и
совершенно новыми но своей ширине идеями о полноправности женщины. Многие ли
из наших образованных умников достаточно приготовлены, чтобы только понять
обширность ц величие этой идеи? Чтобы всецело провести ее в собственной
жизни, надо располагать такими силами, которые достаются на долю немногим
единицам. А между тем посмотрите и послушайте. Полукретины, не умеющие ни
мыслить, ни уважать мысли другого, судят и рядят, оплевывают и закидывают
грязью то, что для них - пустой звук, а для людей с умом и с душою -
сознательное и дорогое убеждение. Личная свобода, любовь, полноправность
женщины понимаются нашим обществом только в опошленном, одностороннем и
извращенном виде. Точно так же понимается ими идея эгоизма, неразрывно
связанная с идеею свободы личности и составляющая необходимое основание
всякой истинной любви. Эгоист, по понятию нашего общества, - тот. чело век,
который никого не любит, живет только для того, чтобы набивать себе карман
или желудок, и наслаждается только чувственными удовольствиями или
удовлетворением своей алчности или честолюбия. Тут прямо пододвинули под
слово такое понятие, которое не имеет ничего общего с его подлинным
значением. Почему же эгоист должен быть недоступен эстетическому
наслаждению? Почему он не может любить? Почему он не может находить
наслаждения в том, чтобы делать добро другим? Эгоизм, т. е. любовь к
собственной личности, ставит целью жизни наслаждение, но не ограничивает
выбора наслаждения тем или другим кругом предметов. Я наслаждаюсь тем, что
мне приятно, а что приятно - это уже подсказывают каждому его наклонности,
его личный вкус. Стало быть, внутри понятия эгоист открывается необъятный
простор личным особенностям и стремлениям. Эгоистами могут быть и хорошие и
дурные люди; эгоист - человек свободный, в самом широком смысле этого слова;
он делает только то, что ему приятно; ему приятно то, чего ему хочется,
следовательно, он делает только то, чего ему хочется, или, другими словами,
остается самим собою во всякую данную минуту и не насилует себя ни из
угождения к окружающему обществу, ни из благоговения перед призраком
нравственного долга. Что ему приятно, в этом весь вопрос, и тут начинается
нескончаемое разнообразие, и ни о