а, каждый живет
для себя и потому волен, лично для себя, забавляться чем вздумается и
работать над чем угодно, но только _лично для себя_. Приневоливать к чему бы
то ни было членов своего семейства, располагать их судьбою по своему
близорукому благоусмотрению, определять карьеру сыновей и выдавать замуж
дочерей - о! это такие права, против которых глубоко возмущается
человеческая природа; заметьте притом, что человек тем более расположен
пользоваться этими возмутительными правами, чем менее он способен употребить
их на благо подчиненных личностей. Необразованный, безнравственный, пьющий
губернский чиновник обыкновенно является деспотом в семействе, крутит и
ломит всякую оппозицию, не слушает ни резонов, ни просьб, - с пьяных глаз
определяет сыновей на службу, отправляет дочерей под венец, - и при всем
этом опирается на свои природные и законные права, ссылается на свою
родительскую любовь и заботливость. С этою стороною жизни невозможно
помириться; к ней нельзя даже отнестись с равнодушным презрением; здесь
страдают и гибнут люди, и притом люди молодые, не успевшие испортиться. Но
сцены притеснения, драмы семейного деспотизма разыгрываются внутри
семейства; их можно предполагать и отгадывать, но видеть их можно только
самим актерам, потому что эти сцены происходят без посторонних зрителей,
тогда, когда ничто не требует приличных декораций и благообразной
костюмировки. Прекратить эти халатные сцены, развертывающие свое полное
безобразие в спальнях, детских, кухнях и других жилых комнатах, недоступных
для гостей, - не может ни законодательство, ни общественное мнение. Пока
жена будет зависеть от мужа в отношении к своему пропитанию, пока муж будет
так груб, что будет находить удовольствие в притеснении слабого и зависимого
существа, пока родители и дети не будут иметь ясного понятия о своих
человечески-разумных правах, - до тех пор можно будет обходить букву самого
мягкого и справедливого закона, до тех пор можно будет обманывать контроль
самого чуткого и просвещенного общественного мнения. Но на наше общественное
мнение полагаться нельзя; оно составлено из голосов тех самых семьян,
которые тяготеют над своими домочадцами; оно проникнуто духом Домостроя и
только облагообразило до некоторой степени внешние приемы, рекомендуемые
попом Сильвестром. Оно признает за родителями право распоряжаться судьбою
детей и, обязывая последних к пассивному повиновению, вознаграждает их за
потерю свободы правом угнетать со временем других. Наше общественное мнение
может быть возмущено только скандалам; оно прощает несправедливость и
систематическую жестокость, лишь бы не было крика, лязга пощечин, кровавых
синяков и истерических припадков; впрочем, это общественное мнение умеет
быть глухо и слепо, умеет смотреть сквозь пальцы и часто оказывается до того
пропитанным духом патриархальности, что принимает сторону притеснителя;
часто оно обвиняет жертву деспотизма в том, что она не умела избежать срама
и покориться молча. Недаром говорит пословица: "из избы сору не выноси";
кажется, все члены чисто русского семейства только и заботятся о том, чтобы
хранить свой сор чуть не под образами, и ни за что не решаются с ним
расстаться и вышвырнуть его на улицу. Тайна, в которую ложный стыд облекает
разные семейные неприятности, искусственный
для себя и потому волен, лично для себя, забавляться чем вздумается и
работать над чем угодно, но только _лично для себя_. Приневоливать к чему бы
то ни было членов своего семейства, располагать их судьбою по своему
близорукому благоусмотрению, определять карьеру сыновей и выдавать замуж
дочерей - о! это такие права, против которых глубоко возмущается
человеческая природа; заметьте притом, что человек тем более расположен
пользоваться этими возмутительными правами, чем менее он способен употребить
их на благо подчиненных личностей. Необразованный, безнравственный, пьющий
губернский чиновник обыкновенно является деспотом в семействе, крутит и
ломит всякую оппозицию, не слушает ни резонов, ни просьб, - с пьяных глаз
определяет сыновей на службу, отправляет дочерей под венец, - и при всем
этом опирается на свои природные и законные права, ссылается на свою
родительскую любовь и заботливость. С этою стороною жизни невозможно
помириться; к ней нельзя даже отнестись с равнодушным презрением; здесь
страдают и гибнут люди, и притом люди молодые, не успевшие испортиться. Но
сцены притеснения, драмы семейного деспотизма разыгрываются внутри
семейства; их можно предполагать и отгадывать, но видеть их можно только
самим актерам, потому что эти сцены происходят без посторонних зрителей,
тогда, когда ничто не требует приличных декораций и благообразной
костюмировки. Прекратить эти халатные сцены, развертывающие свое полное
безобразие в спальнях, детских, кухнях и других жилых комнатах, недоступных
для гостей, - не может ни законодательство, ни общественное мнение. Пока
жена будет зависеть от мужа в отношении к своему пропитанию, пока муж будет
так груб, что будет находить удовольствие в притеснении слабого и зависимого
существа, пока родители и дети не будут иметь ясного понятия о своих
человечески-разумных правах, - до тех пор можно будет обходить букву самого
мягкого и справедливого закона, до тех пор можно будет обманывать контроль
самого чуткого и просвещенного общественного мнения. Но на наше общественное
мнение полагаться нельзя; оно составлено из голосов тех самых семьян,
которые тяготеют над своими домочадцами; оно проникнуто духом Домостроя и
только облагообразило до некоторой степени внешние приемы, рекомендуемые
попом Сильвестром. Оно признает за родителями право распоряжаться судьбою
детей и, обязывая последних к пассивному повиновению, вознаграждает их за
потерю свободы правом угнетать со временем других. Наше общественное мнение
может быть возмущено только скандалам; оно прощает несправедливость и
систематическую жестокость, лишь бы не было крика, лязга пощечин, кровавых
синяков и истерических припадков; впрочем, это общественное мнение умеет
быть глухо и слепо, умеет смотреть сквозь пальцы и часто оказывается до того
пропитанным духом патриархальности, что принимает сторону притеснителя;
часто оно обвиняет жертву деспотизма в том, что она не умела избежать срама
и покориться молча. Недаром говорит пословица: "из избы сору не выноси";
кажется, все члены чисто русского семейства только и заботятся о том, чтобы
хранить свой сор чуть не под образами, и ни за что не решаются с ним
расстаться и вышвырнуть его на улицу. Тайна, в которую ложный стыд облекает
разные семейные неприятности, искусственный