т в глазах и зашумит в ушах от этой бесцветной
пестроты. "Беседы в досужее время" могли бы быть хорошею книжкою, если бы
они не захватили разом такое множество предметов, если бы они о чем-нибудь
одном поговорили подробно, занимательно и общепонятно. Но тут-то и является
препятствие: чтобы говорить подробно, надо прочесть что-нибудь, кроме
учебника, да и подумать о том, что выбрать и как изложить. Сказать же
вскользь о громе, потом об электрических машинах, потом о гальванизме,
выказать при этом просвещенное сочувствие к прогрессу и привести этимологию
этого слова, порадоваться на свою образованность и ткнуть мужику в глаза его
невежество и суеверие - на это способен любой гимназист, перешедший в
старший класс и гордый своим общественным положением. Если что при таком
изложении забудется - не беда, можно заглянуть в учебник; а переврешь
что-нибудь - и то не штука, благо публика ничего не знает и взыскать не
сумеет. Если народные книжки не являются у нас сотнями и тысячами, то разве
только потому, что книгопродавцы боятся типографских издержек и не уверены в
сбыте. За авторами не стало бы дело; народная книжка всякому по плечу; она
не требует от составителя ни стараний, ни сведений, ни любви к своему делу,
ни даже уменья порядочно писать по-русски. Захотел и написал, а что из этого
выйдет, об этом смешно и спрашивать. Конечно, ничего не выйдет, и это самое
утешительное, что можно сказать в этом случае. Было бы страшно за будущее
нашего народа, если бы можно было думать, что недоучившиеся или ничему не
учившиеся бездарности могли бы иметь какое-нибудь влияние на его образ
мыслей. Народ, который можно было бы вылечить от вековых предрассудков
грошовою книжкою, был бы пустой народ, который не стоило бы воспитывать,
которого убеждения никогда не приобрели бы стойкости и самостоятельности. -
Из дряблого и мягкого дерева трудно выточить хорошую вещь, а твердое дерево
уступает с трудом и как будто борется с обработывающим его инструментом;
часто бывает и то, что плохой инструмент ломается о хороший материал.
Книжка "Дядя Тит Антоныч учит, как надо любить ближнего" стоит ниже
всякой критики. Это скучная, бесцветная вроповедь, облеченная неизвестно
зачем в диалогическую форму, обставленная неправдоподобными личностями, не
существующими ни в русском, ни в каком-либо другом быту. Дело вот в чем: у
хозяина-мужика живет батрак, тоже мужик, который в деревне играет роль
проповедника и которому сам хозяин и соседние поселяне кланяются в пояс.
Этот деревенский патриарх, поступивший в батраки для процесса
самоуничижения, объясняет текст из евангелия собравшимся соседям; все
слушают с благоговением и выносят из его речи то незамысловатое заключение,
что турки, немцы и французы такие же люди, как и русские, и потому имеют
право на нашу любовь и на наше участие. - Мне кажется, все рассуждение в
высокой степени бесполезно и сверх того изложено языком растянутым,
витиеватым и в то же время водянистым. Ни одно слово не бьет в сердце; ни
разу оратор не возвышается до пафоса и не покидает старчески-византийского
тона речи, {4} ни в одной строке не слышно живого чувства; везде условная,
клерикальная риторика, везде холодная, бесстрастная наставительность. Знаний
эта брошюра не дает, на чувство подействовать не может, стало быть, больше
нечего об ней и говори
пестроты. "Беседы в досужее время" могли бы быть хорошею книжкою, если бы
они не захватили разом такое множество предметов, если бы они о чем-нибудь
одном поговорили подробно, занимательно и общепонятно. Но тут-то и является
препятствие: чтобы говорить подробно, надо прочесть что-нибудь, кроме
учебника, да и подумать о том, что выбрать и как изложить. Сказать же
вскользь о громе, потом об электрических машинах, потом о гальванизме,
выказать при этом просвещенное сочувствие к прогрессу и привести этимологию
этого слова, порадоваться на свою образованность и ткнуть мужику в глаза его
невежество и суеверие - на это способен любой гимназист, перешедший в
старший класс и гордый своим общественным положением. Если что при таком
изложении забудется - не беда, можно заглянуть в учебник; а переврешь
что-нибудь - и то не штука, благо публика ничего не знает и взыскать не
сумеет. Если народные книжки не являются у нас сотнями и тысячами, то разве
только потому, что книгопродавцы боятся типографских издержек и не уверены в
сбыте. За авторами не стало бы дело; народная книжка всякому по плечу; она
не требует от составителя ни стараний, ни сведений, ни любви к своему делу,
ни даже уменья порядочно писать по-русски. Захотел и написал, а что из этого
выйдет, об этом смешно и спрашивать. Конечно, ничего не выйдет, и это самое
утешительное, что можно сказать в этом случае. Было бы страшно за будущее
нашего народа, если бы можно было думать, что недоучившиеся или ничему не
учившиеся бездарности могли бы иметь какое-нибудь влияние на его образ
мыслей. Народ, который можно было бы вылечить от вековых предрассудков
грошовою книжкою, был бы пустой народ, который не стоило бы воспитывать,
которого убеждения никогда не приобрели бы стойкости и самостоятельности. -
Из дряблого и мягкого дерева трудно выточить хорошую вещь, а твердое дерево
уступает с трудом и как будто борется с обработывающим его инструментом;
часто бывает и то, что плохой инструмент ломается о хороший материал.
Книжка "Дядя Тит Антоныч учит, как надо любить ближнего" стоит ниже
всякой критики. Это скучная, бесцветная вроповедь, облеченная неизвестно
зачем в диалогическую форму, обставленная неправдоподобными личностями, не
существующими ни в русском, ни в каком-либо другом быту. Дело вот в чем: у
хозяина-мужика живет батрак, тоже мужик, который в деревне играет роль
проповедника и которому сам хозяин и соседние поселяне кланяются в пояс.
Этот деревенский патриарх, поступивший в батраки для процесса
самоуничижения, объясняет текст из евангелия собравшимся соседям; все
слушают с благоговением и выносят из его речи то незамысловатое заключение,
что турки, немцы и французы такие же люди, как и русские, и потому имеют
право на нашу любовь и на наше участие. - Мне кажется, все рассуждение в
высокой степени бесполезно и сверх того изложено языком растянутым,
витиеватым и в то же время водянистым. Ни одно слово не бьет в сердце; ни
разу оратор не возвышается до пафоса и не покидает старчески-византийского
тона речи, {4} ни в одной строке не слышно живого чувства; везде условная,
клерикальная риторика, везде холодная, бесстрастная наставительность. Знаний
эта брошюра не дает, на чувство подействовать не может, стало быть, больше
нечего об ней и говори