Он в
беседе "Пиршество" определяет любовь как стремление конечных существ
обессмертить и увековечить себя в постоянно новых порождениях. Первая
степень любви, по мнению Платона, есть любовь к прекрасным чувственным
формам; вторая - любовь к прекрасным душам; третья и высшая степень любви -
к прекрасным наукам и, наконец, как результат и венец дела, любовь к идее,
которая порождает истинное познание и истинную добродетель (стр. 128). Очень
понятно, что у человека, дошедшего до этой высшей квинтэссенции любви, не
должно быть места для любви к женщине; стало быть, нравственное оскопление
человечества во имя идеи должно быть конечною целью нормального развития.
Вот к каким красивым результатам приводит доктринерское желание внести общую
искусственно созданную идею во все живые явления и отправления жизни.
Доктринерство Платона идет вразрез с действительностью и даже с его
собственным жизненным опытом. Как художник, Платон был очень восприимчив к
пластической красоте; как здоровый и сильный мужчина, развившийся под небом
цветущей Греции, он не думал останавливать своих эротических стремлений, и
любовь к идее не мешала ему любить направо и налево... отдавая дань эпохе и
народу... Но зло было сделано; зерно аскетизма и вражды к материи было
брошено; в эпоху Римской империи оно разрослось в учение новопифагорейцев и
новоплатоников и, опираясь на Платона, принесло человечеству обильный плод
добровольных заблуждений и бессмысленных самоистязаний. Кто не был поэтом
подобно Платону, тот требовал от себя последовательности и страдал от
разлада, существовавшего между идеею и жизнью, не понимая того, что идея
берется из жизни, а не жизнь располагается по данной программе. Для такого
человека являлась необходимость бороться с самим собою, и лучшие силы
несчастного идеалиста уходили на бесплодную нравственную гимнастику, на
отчаянную ломку, на искоренение страстей, на сглаживание самых своеобразных
и жизненных черт своей физиономии. Такого рода идеализм тяготел над Рудиными
и Чулкатуриными {4} прошлого поколения; он породил наших грызунов и
гамлетиков, людей с ограниченными умственными средствами и с бесконечными
стремлениями. Смешно выводить этих господ от Платона, но можно заметить, что
эти дряблые и хилые личности страдают именно тою болезнью, которую Платон
воспел в своих философских творениях как лучшую принадлежность человечества
и как единственное отличие человека от животного. Доктринерство Платона
проходит чрез все его нравственное учение. Платон здесь, как и в своей
физике, не смотрит на то, что дает жизнь; он не изучает естественных
стремлений человеческой природы, да и к чему изучать? Абсолютная истина, в
существование которой всею душою верит поэт-мыслитель, находится не в
явлении, а где-то вне его, высоко и далеко, в таких сферах, куда может
залететь пылкое воображение, но куда не поведет критическое исследование,
основанное на изучении фактов. Платон считает себя полным обладателем этой
драгоценной, хотя и невесомой истины; он утверждает, правда, что "душе в
здешней жизни невозможно достигнуть вполне чистого воззрения на истину"
(стр. 141); но это положение вовсе не ведет к тем следствиям, каких можно
было от него ожидать; видно, что оно не проникает особенно глубоко в
сознание Платона; Платон допускает то обстоятельство, что
беседе "Пиршество" определяет любовь как стремление конечных существ
обессмертить и увековечить себя в постоянно новых порождениях. Первая
степень любви, по мнению Платона, есть любовь к прекрасным чувственным
формам; вторая - любовь к прекрасным душам; третья и высшая степень любви -
к прекрасным наукам и, наконец, как результат и венец дела, любовь к идее,
которая порождает истинное познание и истинную добродетель (стр. 128). Очень
понятно, что у человека, дошедшего до этой высшей квинтэссенции любви, не
должно быть места для любви к женщине; стало быть, нравственное оскопление
человечества во имя идеи должно быть конечною целью нормального развития.
Вот к каким красивым результатам приводит доктринерское желание внести общую
искусственно созданную идею во все живые явления и отправления жизни.
Доктринерство Платона идет вразрез с действительностью и даже с его
собственным жизненным опытом. Как художник, Платон был очень восприимчив к
пластической красоте; как здоровый и сильный мужчина, развившийся под небом
цветущей Греции, он не думал останавливать своих эротических стремлений, и
любовь к идее не мешала ему любить направо и налево... отдавая дань эпохе и
народу... Но зло было сделано; зерно аскетизма и вражды к материи было
брошено; в эпоху Римской империи оно разрослось в учение новопифагорейцев и
новоплатоников и, опираясь на Платона, принесло человечеству обильный плод
добровольных заблуждений и бессмысленных самоистязаний. Кто не был поэтом
подобно Платону, тот требовал от себя последовательности и страдал от
разлада, существовавшего между идеею и жизнью, не понимая того, что идея
берется из жизни, а не жизнь располагается по данной программе. Для такого
человека являлась необходимость бороться с самим собою, и лучшие силы
несчастного идеалиста уходили на бесплодную нравственную гимнастику, на
отчаянную ломку, на искоренение страстей, на сглаживание самых своеобразных
и жизненных черт своей физиономии. Такого рода идеализм тяготел над Рудиными
и Чулкатуриными {4} прошлого поколения; он породил наших грызунов и
гамлетиков, людей с ограниченными умственными средствами и с бесконечными
стремлениями. Смешно выводить этих господ от Платона, но можно заметить, что
эти дряблые и хилые личности страдают именно тою болезнью, которую Платон
воспел в своих философских творениях как лучшую принадлежность человечества
и как единственное отличие человека от животного. Доктринерство Платона
проходит чрез все его нравственное учение. Платон здесь, как и в своей
физике, не смотрит на то, что дает жизнь; он не изучает естественных
стремлений человеческой природы, да и к чему изучать? Абсолютная истина, в
существование которой всею душою верит поэт-мыслитель, находится не в
явлении, а где-то вне его, высоко и далеко, в таких сферах, куда может
залететь пылкое воображение, но куда не поведет критическое исследование,
основанное на изучении фактов. Платон считает себя полным обладателем этой
драгоценной, хотя и невесомой истины; он утверждает, правда, что "душе в
здешней жизни невозможно достигнуть вполне чистого воззрения на истину"
(стр. 141); но это положение вовсе не ведет к тем следствиям, каких можно
было от него ожидать; видно, что оно не проникает особенно глубоко в
сознание Платона; Платон допускает то обстоятельство, что