еликим достоинством. Трудно быть субъективнее Маколея, а между тем
никто не упрекнет знаменитого историка ни в пристрастии, ни в узкой
односторонности. Личности оживают под его пером и отдают полный отчет в
своих поступках, в своих мыслях и побуждениях; перед глазами читателя
происходит величавый процесс, в котором живой и умный англичанин, оратор и
парламентский боец, является то обвинителем, то адвокатом выводимой
личности, смотря по тому, куда влечет его голос совести и личного убеждения.
Кроме описываемой и разбираемой исторической личности, читатель видит перед
собой образ критика, видит, как меняется выражение этого умного и подвижного
лица, слышит в его дикции то сочувствие, то негодование, то иронию, то
одушевление, которые возбудили бы во всяком энергическом человеке те или
другие явления жизни и человеческой мысли. Излишнее увлечение может,
конечно, повредить ясности взгляда, но с даровитым критиком этого случиться
не может. У кого деятельность анализирующей мысли преобладает над
потребностью самостоятельного творчества, кто по темпераменту более критик,
чем художник, тот даже в минуту энтузиазма не вдается в фантазерство. В эти
минуты, когда полнее дышит грудь, когда живее бьется сердце, в эти минуты
быстрее работает мозг, смелее и оригинальнее льются мысли, и кропотливый
контроль над этой ускоренною деятельностью анализирующего ума оказывается
так же бесполезен, как бесполезно труженическое шлифование лирических
стихов, вылившихся из души истинного поэта в минуту искреннего волнения.
Талант всегда имеет свою оригинальную физиономию, и ему трудно отрешиться от
этой физиономии; что бы он ни писал, художественное ли произведение или
критическое исследование, он положит на него свою печать и не погонится за
искусственным спокойствием тона и за умышленною объективностью. Когда
говорят о Платоне, то всякий развитой человек понимает, что от него нельзя
требовать того, чего мы теперь потребовали бы от любого студента; никто не
думает сравнивать его даже с каким-нибудь современным обскурантом, никто не
ставит ему в вину ребячество многих его политических воззрений и тенденций;
но, воля ваша, признавая его сыном своего народа и своей эпохи, мы не можем
относиться с почтительною и бесстрастною вежливостью к его нравственным и
политическим теориям. Предмет близок к сердцу, потому что Платон захватывает
в свои исследования такие вопросы, которые постоянно на очереди и которые
человечество в каждом поколении решает и перерешает по-своему. К таким
вопросам остается совершенно равнодушною только кабинетная ученость
почтенного Целлера и похвальная скромность его усердного последователя г.
Клеванова. В благоговении к Платону, выражающемся в книге г. Клеванова, не
слышно горячего сочувствия; г. Клеванов на каждой странице свидетельствует
Платону свое почтение, но ни разу, излагая его мысли, не обнаруживает того
воодушевления, с которым живой человек всегда выскажет свою задушевную
мысль, свое заветное убеждение. Язык г. Клеванова везде остается гладок,
ровен, методичен; мысли медленно развиваются одна из другой; изложение ясно,
правильно, вяло и утомительно. С этой минуты я могу устранить личность г.
Клеванова из моей критической статьи; он верно следует Целлеру и передает
мысли Платона, не разбирая их и не обнаруживая к ним действительного
никто не упрекнет знаменитого историка ни в пристрастии, ни в узкой
односторонности. Личности оживают под его пером и отдают полный отчет в
своих поступках, в своих мыслях и побуждениях; перед глазами читателя
происходит величавый процесс, в котором живой и умный англичанин, оратор и
парламентский боец, является то обвинителем, то адвокатом выводимой
личности, смотря по тому, куда влечет его голос совести и личного убеждения.
Кроме описываемой и разбираемой исторической личности, читатель видит перед
собой образ критика, видит, как меняется выражение этого умного и подвижного
лица, слышит в его дикции то сочувствие, то негодование, то иронию, то
одушевление, которые возбудили бы во всяком энергическом человеке те или
другие явления жизни и человеческой мысли. Излишнее увлечение может,
конечно, повредить ясности взгляда, но с даровитым критиком этого случиться
не может. У кого деятельность анализирующей мысли преобладает над
потребностью самостоятельного творчества, кто по темпераменту более критик,
чем художник, тот даже в минуту энтузиазма не вдается в фантазерство. В эти
минуты, когда полнее дышит грудь, когда живее бьется сердце, в эти минуты
быстрее работает мозг, смелее и оригинальнее льются мысли, и кропотливый
контроль над этой ускоренною деятельностью анализирующего ума оказывается
так же бесполезен, как бесполезно труженическое шлифование лирических
стихов, вылившихся из души истинного поэта в минуту искреннего волнения.
Талант всегда имеет свою оригинальную физиономию, и ему трудно отрешиться от
этой физиономии; что бы он ни писал, художественное ли произведение или
критическое исследование, он положит на него свою печать и не погонится за
искусственным спокойствием тона и за умышленною объективностью. Когда
говорят о Платоне, то всякий развитой человек понимает, что от него нельзя
требовать того, чего мы теперь потребовали бы от любого студента; никто не
думает сравнивать его даже с каким-нибудь современным обскурантом, никто не
ставит ему в вину ребячество многих его политических воззрений и тенденций;
но, воля ваша, признавая его сыном своего народа и своей эпохи, мы не можем
относиться с почтительною и бесстрастною вежливостью к его нравственным и
политическим теориям. Предмет близок к сердцу, потому что Платон захватывает
в свои исследования такие вопросы, которые постоянно на очереди и которые
человечество в каждом поколении решает и перерешает по-своему. К таким
вопросам остается совершенно равнодушною только кабинетная ученость
почтенного Целлера и похвальная скромность его усердного последователя г.
Клеванова. В благоговении к Платону, выражающемся в книге г. Клеванова, не
слышно горячего сочувствия; г. Клеванов на каждой странице свидетельствует
Платону свое почтение, но ни разу, излагая его мысли, не обнаруживает того
воодушевления, с которым живой человек всегда выскажет свою задушевную
мысль, свое заветное убеждение. Язык г. Клеванова везде остается гладок,
ровен, методичен; мысли медленно развиваются одна из другой; изложение ясно,
правильно, вяло и утомительно. С этой минуты я могу устранить личность г.
Клеванова из моей критической статьи; он верно следует Целлеру и передает
мысли Платона, не разбирая их и не обнаруживая к ним действительного