ило своеобразный отпечаток
на второй эскиз его рассказа.
Переходим к третьему эскизу, чрезвычайно оригинальному по своей
художественной концепции. Третья смерть есть смерть срубленного дерева: рука
человека играет здесь роль судьбы, и картина природы, замечательная по
свежести красок, по осязательности линий и контуров, заканчивает собою весь
рассказ. Так как этот третий эпизод очень невелик, то мы позволяем себе
привести его целиком, чтобы не дробить общего впечатления.
На всем лежал холодный матовый покров еще падавшей, не освещенной
солнцем росы. Восток незаметно яснел, отражая свой слабый свет на подернутом
тонкими тучами своде неба. Ни одна травка внизу, ни один лист на верхней
ветви дерева не шевелились. Только изредка слышавшиеся звуки крыльев в чаще
дерева или шелеста по земле, нарушали тишину леса. Вдруг странный, чуждый
природе звук разнесен и замер на опушке леса. Но снова послышался звук и
равномерно стал повторяться внизу около ствола одного из неподвижных
деревьев. Одна из макуш необычайно затрепетала, сочные листья ее зашептали
что-то, и малиновка, сидевшая на одной из ветвей ее, со свистом перепорхнула
два раза и, подергивая хвостиком, села на другое дерево.
Топор звучал глуше и глуше, сочные белые щепки летели на росистую
траву, и легкий треск послышался из-за ударов. Дерево вздрогнуло всем телом,
погнулось и быстро выпрямилось, испуганно колебаясь на своем корне. На
мгновенье все затихло; но снова погнулось дерево, снова послышался треск в
его стволе, и, ломая сучья и спустив ветви, оно рухнулось макушей на сырую
землю. Звуки топора и шагов затихли. Малиновка свистнула и вспорхнула выше.
Ветка, которую она зацепила своими крыльями, покачалась несколько времени и
замерла, как и другие, со всеми своими листьями. Деревья еще радостнее
красовались на новом просторе своими неподвижными ветвями.
Первые лучи солнца, пробив сквозившую тучу, блеснули в небе и пробежали
по земле и небу. Туман волнами стал переливаться в лощинах, роса, блестя,
заиграла на зелени, прозрачные побелевшие тучки, спеша, разбегались по
синевшему своду. Птицы гомозились в чаще и, как потерянные, щебетали что-то
счастливое, сочные листья радостно и спокойно шептались в вершинах, и ветви
живых деревьев медленно, величаво зашевелились над мертвым, поникшим
деревом.
Опять то же потрясающее душу противоположение между жизнью и смертью,
противоположение, напоминающее по своей идее известные стихи Пушкина:
И пусть у гробового входа
Младая будет жизнь играть
И равнодушная природа
Красою вечною сиять.
Замечательно то, что это противоположение не режет глаз, а, напротив,
образует какое-то гармоническое сочетание, общую картину, в которой
отдельные черты жизни и смерти дополняют? и оттеняют друг друга.
Замечателен, наконец, оригинальный взгляд на природу, выраженный художником
в приведенном нами отрывке. Он угадывает, подслушивает проблески мысли и
чувства в жизни и говоре леса, в шелесте листьев, в веселом щебетанье я
чириканье птичек. При этом он не снимает с природы покрова ее
таинственности, не заходит в область фантастического вымысла, не навязывает
природе ничего чисто человеческого, несвойственного ей, насилующего законы
раститель
на второй эскиз его рассказа.
Переходим к третьему эскизу, чрезвычайно оригинальному по своей
художественной концепции. Третья смерть есть смерть срубленного дерева: рука
человека играет здесь роль судьбы, и картина природы, замечательная по
свежести красок, по осязательности линий и контуров, заканчивает собою весь
рассказ. Так как этот третий эпизод очень невелик, то мы позволяем себе
привести его целиком, чтобы не дробить общего впечатления.
На всем лежал холодный матовый покров еще падавшей, не освещенной
солнцем росы. Восток незаметно яснел, отражая свой слабый свет на подернутом
тонкими тучами своде неба. Ни одна травка внизу, ни один лист на верхней
ветви дерева не шевелились. Только изредка слышавшиеся звуки крыльев в чаще
дерева или шелеста по земле, нарушали тишину леса. Вдруг странный, чуждый
природе звук разнесен и замер на опушке леса. Но снова послышался звук и
равномерно стал повторяться внизу около ствола одного из неподвижных
деревьев. Одна из макуш необычайно затрепетала, сочные листья ее зашептали
что-то, и малиновка, сидевшая на одной из ветвей ее, со свистом перепорхнула
два раза и, подергивая хвостиком, села на другое дерево.
Топор звучал глуше и глуше, сочные белые щепки летели на росистую
траву, и легкий треск послышался из-за ударов. Дерево вздрогнуло всем телом,
погнулось и быстро выпрямилось, испуганно колебаясь на своем корне. На
мгновенье все затихло; но снова погнулось дерево, снова послышался треск в
его стволе, и, ломая сучья и спустив ветви, оно рухнулось макушей на сырую
землю. Звуки топора и шагов затихли. Малиновка свистнула и вспорхнула выше.
Ветка, которую она зацепила своими крыльями, покачалась несколько времени и
замерла, как и другие, со всеми своими листьями. Деревья еще радостнее
красовались на новом просторе своими неподвижными ветвями.
Первые лучи солнца, пробив сквозившую тучу, блеснули в небе и пробежали
по земле и небу. Туман волнами стал переливаться в лощинах, роса, блестя,
заиграла на зелени, прозрачные побелевшие тучки, спеша, разбегались по
синевшему своду. Птицы гомозились в чаще и, как потерянные, щебетали что-то
счастливое, сочные листья радостно и спокойно шептались в вершинах, и ветви
живых деревьев медленно, величаво зашевелились над мертвым, поникшим
деревом.
Опять то же потрясающее душу противоположение между жизнью и смертью,
противоположение, напоминающее по своей идее известные стихи Пушкина:
И пусть у гробового входа
Младая будет жизнь играть
И равнодушная природа
Красою вечною сиять.
Замечательно то, что это противоположение не режет глаз, а, напротив,
образует какое-то гармоническое сочетание, общую картину, в которой
отдельные черты жизни и смерти дополняют? и оттеняют друг друга.
Замечателен, наконец, оригинальный взгляд на природу, выраженный художником
в приведенном нами отрывке. Он угадывает, подслушивает проблески мысли и
чувства в жизни и говоре леса, в шелесте листьев, в веселом щебетанье я
чириканье птичек. При этом он не снимает с природы покрова ее
таинственности, не заходит в область фантастического вымысла, не навязывает
природе ничего чисто человеческого, несвойственного ей, насилующего законы
раститель