ожиданием смерти, - борьбу, которую мы уже
видели в приведенном нами отрывке. Здесь эти чувства и эта борьба носят на
себе особый оттенок - перед смертью наступает минута величественного
спокойствия; не замирая вполне, земные помыслы затихают в душе человека;
больная приближается к состоянию полной безнадежности, к состоянию, похожему
на полное спокойствие; она приближается к нему, но еще не достигла его;
изредка проблескивает луч какой-то надежды, неопределенной, несбыточной, но
дорогой сердцу, - надежды, к которой по временам, находя свою прежнюю
энергию, устремляются все силы ее души. За минутами тревоги, возбужденной
этими прощальными проблесками надежды, наступает грустная, покорная тишина,
которая опять нарушается каким-нибудь страстно болезненным раздражительным
порывом к жизни, и все тише и тише волнуется в больной груди чувство, реже и
тоскливее становятся его последние движения, неопределеннее и несбыточнее
делаются те формы, в которых показывается надежда. Наконец исчезает
последний призрак надежды, и остается только тихое, полное невыразимой тоски
желание жить во что бы то ни стало. Больная понимает, что желание это
неисполнимо, а между тем оно живет в ней до последней минуты и под конец
выражается только непреодолимым страхом перед приближающеюся смертью. Вот
целый мир чувств, почти непонятных для человека в спокойном состоянии, мир
чувств, в который вводит нас граф Толстой, представляя сцену между умирающею
больною и ее родственниками, вошедшими в ее комнату после того, как она
причастилась святых тайн.
Кузина и муж вошли. Больная тихо плакала, глядя на образ.
- Поздравляю тебя, мой друг, - сказал муж.
- Благодарствуй! Как мне теперь хорошо стало, какую непонятную сладость
я испытываю, - говорила больная, и легкая улыбка играла на ее тонких губах.
- Как бог милостив! Не правда ли, он милостив и всемогущ? - И она снова с
жадной мольбой смотрела полными слез глазами на образ.
Потом вдруг как будто что-то вспомнилось ей. Она знаками подозвала к
себе мужа.
- Ты никогда не хочешь сделать, что я прошу, - сказала она слабым и
недовольным голосом.
Муж, вытянув шею, покорно слушал ее.
- Что, мой друг?
- Сколько раз я говорила, что эти доктора ничего не знают, есть простые
лекарки, они вылечивают... Вот батюшка говорил... мещанин... Пошли.
- За кем, мой друг?
- Боже мой! ничего не хочет понимать... - И больная сморщилась и
закрыла гласа.
Доктор, подойдя к ней, взял ее за руку. Пульс заметно бился слабее и
слабее. Он мигнул мужу. Больная заметила этот жест и испуганно оглянулась.
Кузина отвернулась и заплакала.
- Не плачь, не мучь себя и меня, - говорила больная: - это отнимает у
меня последнее спокойствие.
- Ты ангел! - сказала кузина, целуя ее руку.
- Нет, сюда поцелуй, только мертвых целуют в руку. Боже мой! Боже мой!
Переходим ко второму эскизу рассказа. Главное действующее лицо этого
эскиза взято автором из низшего класса и поставлено в такую обстановку,
которой бедность и несложность составляют прекрасно выдержанный контраст с
изящною обстановкою больной барыни. Бедный ямщик, человек, не имеющий ни
роду, ни племени, умирает на чужой стороне, в душной кухне, на печи, среди
громких разговоров и обычных хлопот своих товарищей-ямщиков, почти забывших
о существовании больного и вспоминающих о н
видели в приведенном нами отрывке. Здесь эти чувства и эта борьба носят на
себе особый оттенок - перед смертью наступает минута величественного
спокойствия; не замирая вполне, земные помыслы затихают в душе человека;
больная приближается к состоянию полной безнадежности, к состоянию, похожему
на полное спокойствие; она приближается к нему, но еще не достигла его;
изредка проблескивает луч какой-то надежды, неопределенной, несбыточной, но
дорогой сердцу, - надежды, к которой по временам, находя свою прежнюю
энергию, устремляются все силы ее души. За минутами тревоги, возбужденной
этими прощальными проблесками надежды, наступает грустная, покорная тишина,
которая опять нарушается каким-нибудь страстно болезненным раздражительным
порывом к жизни, и все тише и тише волнуется в больной груди чувство, реже и
тоскливее становятся его последние движения, неопределеннее и несбыточнее
делаются те формы, в которых показывается надежда. Наконец исчезает
последний призрак надежды, и остается только тихое, полное невыразимой тоски
желание жить во что бы то ни стало. Больная понимает, что желание это
неисполнимо, а между тем оно живет в ней до последней минуты и под конец
выражается только непреодолимым страхом перед приближающеюся смертью. Вот
целый мир чувств, почти непонятных для человека в спокойном состоянии, мир
чувств, в который вводит нас граф Толстой, представляя сцену между умирающею
больною и ее родственниками, вошедшими в ее комнату после того, как она
причастилась святых тайн.
Кузина и муж вошли. Больная тихо плакала, глядя на образ.
- Поздравляю тебя, мой друг, - сказал муж.
- Благодарствуй! Как мне теперь хорошо стало, какую непонятную сладость
я испытываю, - говорила больная, и легкая улыбка играла на ее тонких губах.
- Как бог милостив! Не правда ли, он милостив и всемогущ? - И она снова с
жадной мольбой смотрела полными слез глазами на образ.
Потом вдруг как будто что-то вспомнилось ей. Она знаками подозвала к
себе мужа.
- Ты никогда не хочешь сделать, что я прошу, - сказала она слабым и
недовольным голосом.
Муж, вытянув шею, покорно слушал ее.
- Что, мой друг?
- Сколько раз я говорила, что эти доктора ничего не знают, есть простые
лекарки, они вылечивают... Вот батюшка говорил... мещанин... Пошли.
- За кем, мой друг?
- Боже мой! ничего не хочет понимать... - И больная сморщилась и
закрыла гласа.
Доктор, подойдя к ней, взял ее за руку. Пульс заметно бился слабее и
слабее. Он мигнул мужу. Больная заметила этот жест и испуганно оглянулась.
Кузина отвернулась и заплакала.
- Не плачь, не мучь себя и меня, - говорила больная: - это отнимает у
меня последнее спокойствие.
- Ты ангел! - сказала кузина, целуя ее руку.
- Нет, сюда поцелуй, только мертвых целуют в руку. Боже мой! Боже мой!
Переходим ко второму эскизу рассказа. Главное действующее лицо этого
эскиза взято автором из низшего класса и поставлено в такую обстановку,
которой бедность и несложность составляют прекрасно выдержанный контраст с
изящною обстановкою больной барыни. Бедный ямщик, человек, не имеющий ни
роду, ни племени, умирает на чужой стороне, в душной кухне, на печи, среди
громких разговоров и обычных хлопот своих товарищей-ямщиков, почти забывших
о существовании больного и вспоминающих о н