ем только тогда, когда он сам
напомнит о себе судорожным кашлем или стонами. Различие обстановки
производит различие в образе действий обоих больных: барыня, окруженная
попечениями и предупредительными услугами близких ей людей, стремится
высказаться и ищет облегчения в их словах, в выражении их физиономии; она
взыскательна в своих требованиях, и не всякое выражение участия способно
удовлетворить и успокоить ее. Ямщик, напротив того, молча страдает, молча
переносит ворчание кухарки, недовольной тем, что он занял ее угол, молча
смотрит на занятия своих товарищей и слушает их толки, в которых редко
проглядывает участие к его страданиям. Поставленный в такое положение,
больной не боится смерти или по крайней мере не выражает своей боязни. К его
телесным страданиям почти не примешивается то нравственное томление, которое
так глубоко понял и так мастерски изобразил автор в первом эскизе. Это
нравственное томление существует в нем, правда, потому что оно неизбежно
сопровождает собою приближение смерти и даже обусловливается, быть может,
особенным, болезненным настроением нервов и всего организма; итак, томление
существует, но не прорывается наружу. Больной боится беспокоить здоровых и
сделаться им в тягость; он считает себя как бы виноватым перед ними,
виноватым в своем беспомощном положении, виноватым тем, что загромоздил
собою угол и стеснил товарищей. Поэтому в обращении больного проглядывают
трогательная мягкость, ласковость, вместо которой мы в первом эскизе видели
требовательность и беспокойную, хотя и извинительную раздражительность.
Стоит сравнить самые простые слова больной барыни и больного ямщика, и из
одного этого сравнения разом откроется перед читателем различие как их
общественного положения, так и внутреннего настроения каждого из них.
Контраст между разрушением и живою, сильною жизнью, представленный так
рельефно в первом эскизе, нашел себе место и во втором и выразился в формах
еще более определенных, почти резких, потому что формы эти обусловливаются
тем бытом, в котором происходит все действие. В первом эскизе здоровые
изъявляют свое участие, соболезнуют и только не изменяют естественных
условий своего существования и своей деятельности, и это уже кажется больной
оскорбительным равнодушием, насмешкою над ее положением. Здесь, напротив
того, здоровые ворчат на больного, тяготятся его присутствием, стараются
извлечь из него какие-нибудь выгоды, основывают на его болезни и смерти
разные меркантильные расчеты, о которых с самым наивным видом говорят с
самим больным, не понимая, да и не желая понимать, что подобные разговоры
должны мучительно действовать на расстроенные нервы и напряженное
воображение страдальца. И больной молчит, терпит и просит прощения. Как в
первом эскизе не должно обвинять больную барыню в том, что она несправедливо
капризничает и требует невозможного, так и во втором не должно осуждать
здоровых в том, что они грубо обходятся с своим товарищем: первая действует
под влиянием болезни, которая заставляет ее забывать все, что не относится к
ее положению; вторые не настолько развиты, чтобы уметь поставить себя на
место больного и соразмерять каждое свое слово с его положением, поэтому
обращение их неровно; за чисто человеческими движениями сострадания следуют
проявления несправедливой досады
напомнит о себе судорожным кашлем или стонами. Различие обстановки
производит различие в образе действий обоих больных: барыня, окруженная
попечениями и предупредительными услугами близких ей людей, стремится
высказаться и ищет облегчения в их словах, в выражении их физиономии; она
взыскательна в своих требованиях, и не всякое выражение участия способно
удовлетворить и успокоить ее. Ямщик, напротив того, молча страдает, молча
переносит ворчание кухарки, недовольной тем, что он занял ее угол, молча
смотрит на занятия своих товарищей и слушает их толки, в которых редко
проглядывает участие к его страданиям. Поставленный в такое положение,
больной не боится смерти или по крайней мере не выражает своей боязни. К его
телесным страданиям почти не примешивается то нравственное томление, которое
так глубоко понял и так мастерски изобразил автор в первом эскизе. Это
нравственное томление существует в нем, правда, потому что оно неизбежно
сопровождает собою приближение смерти и даже обусловливается, быть может,
особенным, болезненным настроением нервов и всего организма; итак, томление
существует, но не прорывается наружу. Больной боится беспокоить здоровых и
сделаться им в тягость; он считает себя как бы виноватым перед ними,
виноватым в своем беспомощном положении, виноватым тем, что загромоздил
собою угол и стеснил товарищей. Поэтому в обращении больного проглядывают
трогательная мягкость, ласковость, вместо которой мы в первом эскизе видели
требовательность и беспокойную, хотя и извинительную раздражительность.
Стоит сравнить самые простые слова больной барыни и больного ямщика, и из
одного этого сравнения разом откроется перед читателем различие как их
общественного положения, так и внутреннего настроения каждого из них.
Контраст между разрушением и живою, сильною жизнью, представленный так
рельефно в первом эскизе, нашел себе место и во втором и выразился в формах
еще более определенных, почти резких, потому что формы эти обусловливаются
тем бытом, в котором происходит все действие. В первом эскизе здоровые
изъявляют свое участие, соболезнуют и только не изменяют естественных
условий своего существования и своей деятельности, и это уже кажется больной
оскорбительным равнодушием, насмешкою над ее положением. Здесь, напротив
того, здоровые ворчат на больного, тяготятся его присутствием, стараются
извлечь из него какие-нибудь выгоды, основывают на его болезни и смерти
разные меркантильные расчеты, о которых с самым наивным видом говорят с
самим больным, не понимая, да и не желая понимать, что подобные разговоры
должны мучительно действовать на расстроенные нервы и напряженное
воображение страдальца. И больной молчит, терпит и просит прощения. Как в
первом эскизе не должно обвинять больную барыню в том, что она несправедливо
капризничает и требует невозможного, так и во втором не должно осуждать
здоровых в том, что они грубо обходятся с своим товарищем: первая действует
под влиянием болезни, которая заставляет ее забывать все, что не относится к
ее положению; вторые не настолько развиты, чтобы уметь поставить себя на
место больного и соразмерять каждое свое слово с его положением, поэтому
обращение их неровно; за чисто человеческими движениями сострадания следуют
проявления несправедливой досады