й страшной драмы, которая разыгрывается в
душе больной и которую во всех подробностях развил Толстой. Больная не хочет
умирать: она еще молода и имеет право требовать от жизни многих наслаждений,
многих радостей, которых она едва коснулась. Она с сверхъестественным
напряжением всех сил души хватается за малейший проблеск надежды, за
малейший остаток жизни, дотлевающий в ее истомленной, наболевшей груди; но
силы изменяют, энергия падает, грозный образ смерти с ужасающею ясностью
Носится перед расстроенным воображением больной, преследует ее с
неотвязчивым постоянством; надежда замирает в сердце; в уме уже нет доводов,
которыми можно было бы отогнать страшную мысль; остается только покориться
ей, убедиться очевидностью и перейти из томительной борьбы, из колебания
между страхом и надеждою в спокойное ожидание неотразимого удара. Такую
дорогу обыкновенно выбирают люди с сильным характером, - люди, способные
взглянуть в лицо действительности, как бы ни была она мрачна. Такие люди
желают знать истину и отгоняют мечты и неопределенные надежды; но не таков
характер, изображенный Толстым. Его больная с самого начала рассказа не
верит своему выздоровлению, ее раздражает всякое проявление здоровой жизни;
она завидует таким проявлениям и видит в них почти умышленный намек на свое
собственное безотрадное положение; она чувствует, что смерть близка, и между
тем не хочет, обратить это смутное чувство в спокойное сознание, боится
самого слова: "умереть", умышленно закрывает себе глаза на свое положение,
потому что проникнута чувством отчаянной безнадежности. Больная Толстого
похожа на человека, чувствующего сильную робость и между тем боящегося не
только дать волю этому чувству, но даже сознаться перед самим собою в его
существовании. Чтобы заглушить свою робость, этот человек обыкновенно
начинает храбриться, громко говорить, петь, стараясь, таким образом, привить
к себе извне бодрость духа, которую он напрасно ищет в собственном сознании.
Больная чувствует, что ей не выздороветь; но чем сильнее в ней это чувство,
тем громче говорит она себе, что ее болезнь вздор, что ее воскресят теплый
воздух, приятное путешествие и спокойный образ жизни. Не веря собственным
словам, не имея в запасе доводов против очевидности, она требует таких
доводов от других, и сердится, страдает, и томится, когда вместо желанных
доводов слышит изъявления соболезнования; это соболезнование пугает ее,
потому что напоминает о том, что постоянно, глухо твердит ей собственное
чувство. Мучительная нравственная борьба больной заставляет ее изнемогать и
разрешается бессильными вспышками отчаяния и горести. Приводим небольшую
сцену, замечательную по силе выражения, по глубине и верности психического
анализа; в этой сцене читательницы наши могут проследить развитие целого
ряда чувств и мыслей: здесь, во-первых, противополагается жизнь и разрушение
жизни; здесь представлены враждебные отношения умирающей ко всему здоровому
и живому, ко всему, что дает ей повод делать неутешительные сравнения с
собственным положением; здесь, наконец, видна ее попытка ободрить себя
надеждою: попытка эта не нашла себе поддержки в окружающих и разбила
временно возникшую в больной энергию.
- Что, как ты, мой друг? - сказал муж, подходя к карете и прожевывая
кусок.
"Все один и тот же вопрос, - подумала больная, -
душе больной и которую во всех подробностях развил Толстой. Больная не хочет
умирать: она еще молода и имеет право требовать от жизни многих наслаждений,
многих радостей, которых она едва коснулась. Она с сверхъестественным
напряжением всех сил души хватается за малейший проблеск надежды, за
малейший остаток жизни, дотлевающий в ее истомленной, наболевшей груди; но
силы изменяют, энергия падает, грозный образ смерти с ужасающею ясностью
Носится перед расстроенным воображением больной, преследует ее с
неотвязчивым постоянством; надежда замирает в сердце; в уме уже нет доводов,
которыми можно было бы отогнать страшную мысль; остается только покориться
ей, убедиться очевидностью и перейти из томительной борьбы, из колебания
между страхом и надеждою в спокойное ожидание неотразимого удара. Такую
дорогу обыкновенно выбирают люди с сильным характером, - люди, способные
взглянуть в лицо действительности, как бы ни была она мрачна. Такие люди
желают знать истину и отгоняют мечты и неопределенные надежды; но не таков
характер, изображенный Толстым. Его больная с самого начала рассказа не
верит своему выздоровлению, ее раздражает всякое проявление здоровой жизни;
она завидует таким проявлениям и видит в них почти умышленный намек на свое
собственное безотрадное положение; она чувствует, что смерть близка, и между
тем не хочет, обратить это смутное чувство в спокойное сознание, боится
самого слова: "умереть", умышленно закрывает себе глаза на свое положение,
потому что проникнута чувством отчаянной безнадежности. Больная Толстого
похожа на человека, чувствующего сильную робость и между тем боящегося не
только дать волю этому чувству, но даже сознаться перед самим собою в его
существовании. Чтобы заглушить свою робость, этот человек обыкновенно
начинает храбриться, громко говорить, петь, стараясь, таким образом, привить
к себе извне бодрость духа, которую он напрасно ищет в собственном сознании.
Больная чувствует, что ей не выздороветь; но чем сильнее в ней это чувство,
тем громче говорит она себе, что ее болезнь вздор, что ее воскресят теплый
воздух, приятное путешествие и спокойный образ жизни. Не веря собственным
словам, не имея в запасе доводов против очевидности, она требует таких
доводов от других, и сердится, страдает, и томится, когда вместо желанных
доводов слышит изъявления соболезнования; это соболезнование пугает ее,
потому что напоминает о том, что постоянно, глухо твердит ей собственное
чувство. Мучительная нравственная борьба больной заставляет ее изнемогать и
разрешается бессильными вспышками отчаяния и горести. Приводим небольшую
сцену, замечательную по силе выражения, по глубине и верности психического
анализа; в этой сцене читательницы наши могут проследить развитие целого
ряда чувств и мыслей: здесь, во-первых, противополагается жизнь и разрушение
жизни; здесь представлены враждебные отношения умирающей ко всему здоровому
и живому, ко всему, что дает ей повод делать неутешительные сравнения с
собственным положением; здесь, наконец, видна ее попытка ободрить себя
надеждою: попытка эта не нашла себе поддержки в окружающих и разбила
временно возникшую в больной энергию.
- Что, как ты, мой друг? - сказал муж, подходя к карете и прожевывая
кусок.
"Все один и тот же вопрос, - подумала больная, -