вообще она заживает. Ради бога,
не волнуйся и не кури папиросу за папиросой. Умоляю!"
"Я часто вспоминаю тебя, папа, - читала дальше Татьяна Петровна, - и
наш дом, и наш городок. Все1 это страшно далеко, как будто на краю света. Я
закрываю глаза и тогда вижу: вот я отворяю калитку, вхожу в сад. Зима, снег,
но дорожка к старой беседке над обрывом расчищена, а кусты сирени все в
инее. В комнатах трещат печи. Пахнет березовым дымом. Рояль, наконец,
настроен, и ты вставил в подсвечники витые желтые свечи - те, что я привез
из Ленинграда. И те же ноты лежат на рояле: увертюра к "Пиковой даме" и
романс "Для берегов отчизны дальней". Звонит ли колокольчик у дверей? Я так
и не успел его починить. Неужели я все это увижу опять? Неужели опять буду
умываться с дороги нашей колодезной водой из кувшина? Помнишь? Эх, если бы
ты знал, как я полюбил все это отсюда, издали! Ты не удивляйся, но я говорю
тебе совершенно серьезно: я вспоминал об этом в самые страшные минуты боя. Я
знал, что защищаю не только всю страну, но и вот этот ее маленький и самый
милый для меня уголок - и тебя, и наш сад, и вихрастых наших мальчишек, и
березовые рощи за рекой, и даже кота Архипа. Пожалуйста, не смейся и не
качай головой.
Может быть, когда выпишусь из госпиталя, меня отпустят ненадолго домой.
Не знаю. Но лучше не жди".
Татьяна Петровна долго сидела у стола, смотрела широко открытыми
глазами за окно, где в густой синеве начинался рассвет, думала, что вот со
дня на день может приехать с фронта в этот дом незнакомый человек и ему
будет тяжело встретить здесь чужих людей и увидеть все совсем не таким,
каким он хотел бы увидеть.
Утром Татьяна Петровна сказала Варе, чтобы она взяла деревянную лопату
и расчистила дорожку к беседке над обрывом. Беседка была совсем ветхая.
Деревянные ее колонки поседели, заросли лишаями. А сама Татьяна Петровна
исправила колокольчик над дверью. На нем была отлита смешная надпись: "Я
вишу у дверей - звони веселей!" Татьяна Петровна тронула колокольчик. Он
зазвенел высоким голосом. Кот Архип недовольно задергал ушами, обиделся,
ушел из прихожей- веселый звон колокольчика казался езду, очевидно,
нахальным.
Днем Татьяна Петровна, румяная, шумная, с потемневшими от волнения
глазами, привела из города старика настройщика, обрусевшего чеха,
занимавшегося починкой примусов, керосинок, кукол, гармоник и настройкой
роялей. Фамилия у настройщика была очень смешная: Невидаль. Чех, настроив
рояль, сказал, что рояль старый, но очень хороший. Татьяна Петровна и без
него это знала.
Когда он ушел, Татьяна Петровна осторожно заглянула во все ящики
письменного стола и нашла пачку витых толстых свечей Она вставила их в
подсвечники на рояле. Вечером она зажгла свечи, села к роялю, и дом
наполнился звоном.
Когда Татьяна Петровна перестала играть и погасила свечи, в комнатах
запахло сладким дымом, как бывает на елке.
Варя не выдержала.
- Зачем ты трогаешь чужие вещи? - сказала она Татьяне Петровне. - Мне
не позволяешь, а сама трогаешь И колокольчик, и свечи, и рояль - все
трогаешь. И чужие ноты на рояль положила.
- Потому что я взрослая, - ответила Татьяна Петровна.
Варя, насупившись, недоверчиво взглянула на нее. Сейчас Татьяна
Петровна меньше всего походила на взрослую. Она вся как будто светилась
не волнуйся и не кури папиросу за папиросой. Умоляю!"
"Я часто вспоминаю тебя, папа, - читала дальше Татьяна Петровна, - и
наш дом, и наш городок. Все1 это страшно далеко, как будто на краю света. Я
закрываю глаза и тогда вижу: вот я отворяю калитку, вхожу в сад. Зима, снег,
но дорожка к старой беседке над обрывом расчищена, а кусты сирени все в
инее. В комнатах трещат печи. Пахнет березовым дымом. Рояль, наконец,
настроен, и ты вставил в подсвечники витые желтые свечи - те, что я привез
из Ленинграда. И те же ноты лежат на рояле: увертюра к "Пиковой даме" и
романс "Для берегов отчизны дальней". Звонит ли колокольчик у дверей? Я так
и не успел его починить. Неужели я все это увижу опять? Неужели опять буду
умываться с дороги нашей колодезной водой из кувшина? Помнишь? Эх, если бы
ты знал, как я полюбил все это отсюда, издали! Ты не удивляйся, но я говорю
тебе совершенно серьезно: я вспоминал об этом в самые страшные минуты боя. Я
знал, что защищаю не только всю страну, но и вот этот ее маленький и самый
милый для меня уголок - и тебя, и наш сад, и вихрастых наших мальчишек, и
березовые рощи за рекой, и даже кота Архипа. Пожалуйста, не смейся и не
качай головой.
Может быть, когда выпишусь из госпиталя, меня отпустят ненадолго домой.
Не знаю. Но лучше не жди".
Татьяна Петровна долго сидела у стола, смотрела широко открытыми
глазами за окно, где в густой синеве начинался рассвет, думала, что вот со
дня на день может приехать с фронта в этот дом незнакомый человек и ему
будет тяжело встретить здесь чужих людей и увидеть все совсем не таким,
каким он хотел бы увидеть.
Утром Татьяна Петровна сказала Варе, чтобы она взяла деревянную лопату
и расчистила дорожку к беседке над обрывом. Беседка была совсем ветхая.
Деревянные ее колонки поседели, заросли лишаями. А сама Татьяна Петровна
исправила колокольчик над дверью. На нем была отлита смешная надпись: "Я
вишу у дверей - звони веселей!" Татьяна Петровна тронула колокольчик. Он
зазвенел высоким голосом. Кот Архип недовольно задергал ушами, обиделся,
ушел из прихожей- веселый звон колокольчика казался езду, очевидно,
нахальным.
Днем Татьяна Петровна, румяная, шумная, с потемневшими от волнения
глазами, привела из города старика настройщика, обрусевшего чеха,
занимавшегося починкой примусов, керосинок, кукол, гармоник и настройкой
роялей. Фамилия у настройщика была очень смешная: Невидаль. Чех, настроив
рояль, сказал, что рояль старый, но очень хороший. Татьяна Петровна и без
него это знала.
Когда он ушел, Татьяна Петровна осторожно заглянула во все ящики
письменного стола и нашла пачку витых толстых свечей Она вставила их в
подсвечники на рояле. Вечером она зажгла свечи, села к роялю, и дом
наполнился звоном.
Когда Татьяна Петровна перестала играть и погасила свечи, в комнатах
запахло сладким дымом, как бывает на елке.
Варя не выдержала.
- Зачем ты трогаешь чужие вещи? - сказала она Татьяне Петровне. - Мне
не позволяешь, а сама трогаешь И колокольчик, и свечи, и рояль - все
трогаешь. И чужие ноты на рояль положила.
- Потому что я взрослая, - ответила Татьяна Петровна.
Варя, насупившись, недоверчиво взглянула на нее. Сейчас Татьяна
Петровна меньше всего походила на взрослую. Она вся как будто светилась