ать седьмом году
Осень. Старые платаны в Ливадийском парке. Меркнущее небо, бледное море. Я
шел по тропе в Ореанду. На скамейке около тропы сидела девушка. Ей было,
должно быть, лет шестнадцать. Она увидела меня, встала и пошла навстречу.
Когда мы поравнялись, я взглянул на нее. Она прошла мимо меня быстро, легко,
держа в руке раскрытую книгу Я остановился, долго смотрел ей вслед. Этой
девушкой были вы. Я не мог ошибиться. Я смотрел вам вслед и почувствовал
тогда, что мимо меня прошла женщина, которая могла бы и разрушить всю мою
жизнь и дать мне огромное счастье. Я понял, что могу полюбить эту женщину до
полного отречения от себя. Тогда я уже знал, что должен найти вас, чего бы
это ни стоило. Так я думал тогда, но все же не двинулся с места. Почему - не
знаю. С тех пор я полюбил Крым и эту тропу, где я видел вас только мгновение
и потерял навсегда. Но жизнь оказалась милостивой ко мне, я встретил вас. И
если все окончится хорошо и вам понадобится моя жизнь, она, конечно, будет
ваша. Да, я нашел на столе у отца свое распечатанное письмо. Я понял все и
могу только благодарить вас издали".
Татьяна Петровна отложила письмо, туманными глазами посмотрела па
снежный сад за окном, сказала.
- Боже мой, я никогда не была в Крыму! Никогда! Но разве теперь это
может иметь хоть какое-нибудь значение И стоит ли разуверять его? И себя!
Она засмеялась, закрыла глаза ладонью. За окном горел, никак не мог
погаснуть неяркий закат.
1943
Константин Паустовский.
Исаак Левитан
OCR: algor@cityline.ru
У художника Саврасова тряслись худые руки. Он не мог выпить стакан чая,
не расплескав ею по грязной суровой скатерти От седой неряшливой бороды
художника пахло хлебом и водкой.
Мартовский туман лежал над Москвой сизым самоварным чадом. Смеркалось В
жестяных водосточных трубах оттаивал слежавшийся лед. Он с громом срывался
на тротуары и раскалывался, оставляя груды синеватого горного хрусталя
Хрусталь трещал под грязными сапогами и тотчас превращался в навозную жижу.
Великопостный звон тоскливо гудел над дровяными складами и тупиками
старой Москвы-Москвы восьмидесятых годов прошлого века
Саврасов пил водку из рюмки, серой от старости. Ученик Саврасова
Левитан - тощий мальчик в заплатанном клетчатом пиджаке и серых коротких
брюках- сидел за столом и слушал Саврасова
- Нету у России своего выразителя,-говорил Саврасов.-Стыдимся мы еще
родины, как я с малолетства стыдился своей бабки-побирушки Тихая была
старушенция, все моргала красными глазками, а когда померла, оставила мне
икону Сергия Радонежского Сказала мне напоследок "Вот, внучек, учись так-то
писать, чтобы плакала вся душа от небесной и земной красоты". А на иконе
были изображены травы и цветы-самые наши простые цветы, что растут по
заброшенным дорогам, и озеро, заросшее осинником. Вот какая оказалась хитрая
бабка! Я в то время писал акварели на продажу, носил их на Трубу мелким
барышникам. Что писал-совестно припомнить. Пышные дворцы с башнями и пруды с
розовыми лебедями. Чепуха и срам. С юности и до старинных лет приходилось
мне писать совсем не то, к чему лежала душа.
Мальчик застенчиво молчал. Саврасов зажег керосиновую лампу. В комнате
соседа скорняка защелкала и запела канарейка.
Саврасов нерешительно отодвинул пустую рюмку.
- Сколько я написал видов Петергофа и Ора
Осень. Старые платаны в Ливадийском парке. Меркнущее небо, бледное море. Я
шел по тропе в Ореанду. На скамейке около тропы сидела девушка. Ей было,
должно быть, лет шестнадцать. Она увидела меня, встала и пошла навстречу.
Когда мы поравнялись, я взглянул на нее. Она прошла мимо меня быстро, легко,
держа в руке раскрытую книгу Я остановился, долго смотрел ей вслед. Этой
девушкой были вы. Я не мог ошибиться. Я смотрел вам вслед и почувствовал
тогда, что мимо меня прошла женщина, которая могла бы и разрушить всю мою
жизнь и дать мне огромное счастье. Я понял, что могу полюбить эту женщину до
полного отречения от себя. Тогда я уже знал, что должен найти вас, чего бы
это ни стоило. Так я думал тогда, но все же не двинулся с места. Почему - не
знаю. С тех пор я полюбил Крым и эту тропу, где я видел вас только мгновение
и потерял навсегда. Но жизнь оказалась милостивой ко мне, я встретил вас. И
если все окончится хорошо и вам понадобится моя жизнь, она, конечно, будет
ваша. Да, я нашел на столе у отца свое распечатанное письмо. Я понял все и
могу только благодарить вас издали".
Татьяна Петровна отложила письмо, туманными глазами посмотрела па
снежный сад за окном, сказала.
- Боже мой, я никогда не была в Крыму! Никогда! Но разве теперь это
может иметь хоть какое-нибудь значение И стоит ли разуверять его? И себя!
Она засмеялась, закрыла глаза ладонью. За окном горел, никак не мог
погаснуть неяркий закат.
1943
Константин Паустовский.
Исаак Левитан
OCR: algor@cityline.ru
У художника Саврасова тряслись худые руки. Он не мог выпить стакан чая,
не расплескав ею по грязной суровой скатерти От седой неряшливой бороды
художника пахло хлебом и водкой.
Мартовский туман лежал над Москвой сизым самоварным чадом. Смеркалось В
жестяных водосточных трубах оттаивал слежавшийся лед. Он с громом срывался
на тротуары и раскалывался, оставляя груды синеватого горного хрусталя
Хрусталь трещал под грязными сапогами и тотчас превращался в навозную жижу.
Великопостный звон тоскливо гудел над дровяными складами и тупиками
старой Москвы-Москвы восьмидесятых годов прошлого века
Саврасов пил водку из рюмки, серой от старости. Ученик Саврасова
Левитан - тощий мальчик в заплатанном клетчатом пиджаке и серых коротких
брюках- сидел за столом и слушал Саврасова
- Нету у России своего выразителя,-говорил Саврасов.-Стыдимся мы еще
родины, как я с малолетства стыдился своей бабки-побирушки Тихая была
старушенция, все моргала красными глазками, а когда померла, оставила мне
икону Сергия Радонежского Сказала мне напоследок "Вот, внучек, учись так-то
писать, чтобы плакала вся душа от небесной и земной красоты". А на иконе
были изображены травы и цветы-самые наши простые цветы, что растут по
заброшенным дорогам, и озеро, заросшее осинником. Вот какая оказалась хитрая
бабка! Я в то время писал акварели на продажу, носил их на Трубу мелким
барышникам. Что писал-совестно припомнить. Пышные дворцы с башнями и пруды с
розовыми лебедями. Чепуха и срам. С юности и до старинных лет приходилось
мне писать совсем не то, к чему лежала душа.
Мальчик застенчиво молчал. Саврасов зажег керосиновую лампу. В комнате
соседа скорняка защелкала и запела канарейка.
Саврасов нерешительно отодвинул пустую рюмку.
- Сколько я написал видов Петергофа и Ора