я купил, к великой радости Гайдара, барометр. Мы решили вести по
этому медному и громоздкому сооружению свою рыболовную жизнь, но сразу же
попали в дурацкое положение и промокли до костей, когда барометр предсказал
"великую сушь", а на самом деле три дня лил дождь.
То было чудесное время непрерывных шуток, "розыгрышей", споров о
литературе и рыбной ловли по озерам и старицам. Все это каким-то неуловимым
образом помогало нам писать.
Мне пришлось быть при том, когда Федин начал писать свой роман
"Необыкновенное лето".
Да простит меня Федин, что я решаюсь писать об этом. Но мне кажется, что
манера работы каждого писателя, особенно такого мастера, как Федин,
интересна и полезна не только для писателей, но и для всех людей, любящих
литературу.
Жили мы в Гаграх, в небольшом доме на самом берегу моря. Дом этот,
похожий на дореволюционные дешевые "меблирашки", представлял из себя
порядочную трущобу.
Во время бурь он трясся от ветра и ударов волн, скрипел, трещал и,
казалось, разваливался на глазах. От сквозняков двери с вырванными замками
сами по себе медленно и зловеще отворялись и, постояв неподвижно несколько
секунд и подумав, вдруг захлопывались с таким звоном, что с потолка сыпалась
штукатурка.
Все бродячие псы из Новых и Старых Гагр ночевали под террасой этого дома.
Иногда, пользуясь временным отсутствием хозяев, они залезали в комнаты,
ложились на кровати и мирно похрапывали.
Входить в свою комнату надо было с опаской, независимо от характера пса,
захватившего вашу кровать. Пес совестливый и робкий вскакивал и с отчаянным
визгом бросался вон. Если вы попадались ему под ноги, то он со страха мог
вас укусить.
Если же пес попадался нахальный и опытный, то он, лежа на кровати и следя
за вами ненавидящим глазом, начинал так страшно рычать, что приходилось
вызывать на подмогу соседей.
Окно из комнаты Федина выходило на террасу над морем. Во время штормов
плетеные кресла с террасы сваливали в кучу около этого окна, чтобы они не
намокали от брызг. На этой куче кресел всегда сидели собаки и смотрели
сверху на Федина, писавшего за столом. Псы подвывали от желания попасть в
его освещенную и теплую комнату.
Сначала Федин жаловался, что псы его просто бросают в дрожь. Стоило ему
оторваться от рукописи и, задумавшись, посмотреть на окно, как десятки
горящих ненавистью собачьих глаз впивались в него. Он чувствовал от этого
даже некоторую неловкость, как будто был виноват, что живет в тепле и
занимается явно бессмысленным делом, водя пером по бумаге.
Это, конечно, в какой-то мере мешало Федину работать, но он скоро привык
и перестал считаться с собаками.
Большинство писателей пишут по утрам, некоторые пишут и днем и очень
немногие - ночью.
Федин мог работать и зачастую работал в любой час суток. Лишь изредка он
отрывался, чтобы передохнуть.
Он писал по ночам под немолчный гул моря. Этот привычный шум не только не
мешал, но даже помогал ему. Мешала, наоборот, тишина.
Однажды поздней ночью Федин разбудил меня и взволнованно сказал:
- Ты знаешь, море молчит. Пойдем послушаем на террасу.
Глубокая, казалось, мировая тишина остановилась над берегом. Мы затихли,
чтобы уловить в темноте хотя бы слабый плеск волны, но ничего не могли
услышать, кроме звона в ушах. Это звенела наша кровь. В высокой, тоже
какой-то всемирной
этому медному и громоздкому сооружению свою рыболовную жизнь, но сразу же
попали в дурацкое положение и промокли до костей, когда барометр предсказал
"великую сушь", а на самом деле три дня лил дождь.
То было чудесное время непрерывных шуток, "розыгрышей", споров о
литературе и рыбной ловли по озерам и старицам. Все это каким-то неуловимым
образом помогало нам писать.
Мне пришлось быть при том, когда Федин начал писать свой роман
"Необыкновенное лето".
Да простит меня Федин, что я решаюсь писать об этом. Но мне кажется, что
манера работы каждого писателя, особенно такого мастера, как Федин,
интересна и полезна не только для писателей, но и для всех людей, любящих
литературу.
Жили мы в Гаграх, в небольшом доме на самом берегу моря. Дом этот,
похожий на дореволюционные дешевые "меблирашки", представлял из себя
порядочную трущобу.
Во время бурь он трясся от ветра и ударов волн, скрипел, трещал и,
казалось, разваливался на глазах. От сквозняков двери с вырванными замками
сами по себе медленно и зловеще отворялись и, постояв неподвижно несколько
секунд и подумав, вдруг захлопывались с таким звоном, что с потолка сыпалась
штукатурка.
Все бродячие псы из Новых и Старых Гагр ночевали под террасой этого дома.
Иногда, пользуясь временным отсутствием хозяев, они залезали в комнаты,
ложились на кровати и мирно похрапывали.
Входить в свою комнату надо было с опаской, независимо от характера пса,
захватившего вашу кровать. Пес совестливый и робкий вскакивал и с отчаянным
визгом бросался вон. Если вы попадались ему под ноги, то он со страха мог
вас укусить.
Если же пес попадался нахальный и опытный, то он, лежа на кровати и следя
за вами ненавидящим глазом, начинал так страшно рычать, что приходилось
вызывать на подмогу соседей.
Окно из комнаты Федина выходило на террасу над морем. Во время штормов
плетеные кресла с террасы сваливали в кучу около этого окна, чтобы они не
намокали от брызг. На этой куче кресел всегда сидели собаки и смотрели
сверху на Федина, писавшего за столом. Псы подвывали от желания попасть в
его освещенную и теплую комнату.
Сначала Федин жаловался, что псы его просто бросают в дрожь. Стоило ему
оторваться от рукописи и, задумавшись, посмотреть на окно, как десятки
горящих ненавистью собачьих глаз впивались в него. Он чувствовал от этого
даже некоторую неловкость, как будто был виноват, что живет в тепле и
занимается явно бессмысленным делом, водя пером по бумаге.
Это, конечно, в какой-то мере мешало Федину работать, но он скоро привык
и перестал считаться с собаками.
Большинство писателей пишут по утрам, некоторые пишут и днем и очень
немногие - ночью.
Федин мог работать и зачастую работал в любой час суток. Лишь изредка он
отрывался, чтобы передохнуть.
Он писал по ночам под немолчный гул моря. Этот привычный шум не только не
мешал, но даже помогал ему. Мешала, наоборот, тишина.
Однажды поздней ночью Федин разбудил меня и взволнованно сказал:
- Ты знаешь, море молчит. Пойдем послушаем на террасу.
Глубокая, казалось, мировая тишина остановилась над берегом. Мы затихли,
чтобы уловить в темноте хотя бы слабый плеск волны, но ничего не могли
услышать, кроме звона в ушах. Это звенела наша кровь. В высокой, тоже
какой-то всемирной