он взял ее от этой паскудной жизни. Зачем
ей такая кара, что она полюбила того Иоську? Скажите же мне - зачем?! Нету
разве других людей на свете? Иоську Сухаренко тут же выпустил, но он
сделался совсем психический и с того дня начал пить и выпрашивать у людей на
хлеб.
- Я б на его месте предпочел умереть, - сказал парикмахер. - Пустил бы
себе пулю в лоб.
- Ой, какие вы храбрецы! - воскликнула Маня. - А как дойдет до дела, так
будете обходить смерть за сто верст. Вы же не имеете понятия, как любовь
может спалить до пепла женское сердце.
- Что женское, что мужское сердце, - ответил парикмахер и пожал плечами,
- какая разница!
Из парикмахерской я пошел на постоялый двор. Ни Иоськи, ни Никифора там
не было. Кушер сидел в потертом жилете у окна и пил чай. В комнате жужжали
жирные мухи.
Маленький пароход пришел только к вечеру. Он простоял в Чернобыле до
ночи. Мне дали место в салоне на облезлом клеенчатом диване.
Ночью опять нанесло туман. Пароход приткнулся носом к берегу. Так он
простоял до позднего утра, пока туман не рассеялся. Никифора я на пароходе
не нашел. Должно быть, он запил вместе с Иоськой.
Я так подробно рассказал об этом случае потому, что, вернувшись в Киев,
тотчас сжег тетради с первыми ранними своими стихами. Без всякой жалости я
смотрел, как превращались в пепел изысканные фразы и гибли без возврата
"пенные хрустали", "сапфирные небеса", таверны и пляски гитан.
Отрезвление пришло сразу. Любовь, оказывается, сопровождалась не
"томлением умирающих лилий", а комьями навоза. Его бросали в спину
прекрасной любящей женщине.
Думая об этом, я вспомнил слова: "Ужасный век, ужасные сердца", - и решил
написать свой первый, как я говорил себе, "настоящий рассказ" о судьбе
Христи.
Я долго мучился над ним и не понимал, почему он выходит у меня вялым и
бледным, несмотря на трагическое содержание. Потом я догадался. Во-первых,
потому, что рассказ был написан с чужих слов, и, во-вторых, потому, что я
увлекся любовью Христи и оставил в стороне изуверский быт местечка.
Я заново переписал рассказ. Меня самого удивляло, что в него никак "не
ложились" изысканные и красивые слова. Он требовал правды и простоты.
Когда я принес этот свой первый рассказ в редакцию журнала, где раньше
печатали мои стихи, редактор сказал:
- Зря тратили порох, молодой человек. Рассказ напечатать нельзя. За
одного исправника нам пропишут кузькину мать. Но вообще рассказ сделан
крепко. Принесите нам что-нибудь другое. И подписывайтесь, пожалуйста,
только псевдонимом. Вы же гимназист. Вас за это выгонят из гимназии.
Я забрал рассказ и спрятал его. Только на следующую весну я достал его,
прочел и понял еще одно обстоятельство: в рассказе не чувствовалось автора -
ни его гнева, ни мыслей, ни преклонения перед любовью Христи.
Тогда я снова переделал рассказ и отнес его редактору - не для печатания,
а для оценки.
Редактор прочел его при мне, встал, похлопал меня по плечу и сказал
только одно слово:
- Благословляю!
Так впервые я убедился в том, что главное для писателя - это с наибольшей
полнотой и щедростью выразить себя в любой вещи, даже в таком маленьком
рассказе, и тем самым выразить свое время и свой народ. В этом выражении
себя ничто не должно сдерживать писателя - ни ложный стыд перед читателями,
ни страх повторить то, что уже было
ей такая кара, что она полюбила того Иоську? Скажите же мне - зачем?! Нету
разве других людей на свете? Иоську Сухаренко тут же выпустил, но он
сделался совсем психический и с того дня начал пить и выпрашивать у людей на
хлеб.
- Я б на его месте предпочел умереть, - сказал парикмахер. - Пустил бы
себе пулю в лоб.
- Ой, какие вы храбрецы! - воскликнула Маня. - А как дойдет до дела, так
будете обходить смерть за сто верст. Вы же не имеете понятия, как любовь
может спалить до пепла женское сердце.
- Что женское, что мужское сердце, - ответил парикмахер и пожал плечами,
- какая разница!
Из парикмахерской я пошел на постоялый двор. Ни Иоськи, ни Никифора там
не было. Кушер сидел в потертом жилете у окна и пил чай. В комнате жужжали
жирные мухи.
Маленький пароход пришел только к вечеру. Он простоял в Чернобыле до
ночи. Мне дали место в салоне на облезлом клеенчатом диване.
Ночью опять нанесло туман. Пароход приткнулся носом к берегу. Так он
простоял до позднего утра, пока туман не рассеялся. Никифора я на пароходе
не нашел. Должно быть, он запил вместе с Иоськой.
Я так подробно рассказал об этом случае потому, что, вернувшись в Киев,
тотчас сжег тетради с первыми ранними своими стихами. Без всякой жалости я
смотрел, как превращались в пепел изысканные фразы и гибли без возврата
"пенные хрустали", "сапфирные небеса", таверны и пляски гитан.
Отрезвление пришло сразу. Любовь, оказывается, сопровождалась не
"томлением умирающих лилий", а комьями навоза. Его бросали в спину
прекрасной любящей женщине.
Думая об этом, я вспомнил слова: "Ужасный век, ужасные сердца", - и решил
написать свой первый, как я говорил себе, "настоящий рассказ" о судьбе
Христи.
Я долго мучился над ним и не понимал, почему он выходит у меня вялым и
бледным, несмотря на трагическое содержание. Потом я догадался. Во-первых,
потому, что рассказ был написан с чужих слов, и, во-вторых, потому, что я
увлекся любовью Христи и оставил в стороне изуверский быт местечка.
Я заново переписал рассказ. Меня самого удивляло, что в него никак "не
ложились" изысканные и красивые слова. Он требовал правды и простоты.
Когда я принес этот свой первый рассказ в редакцию журнала, где раньше
печатали мои стихи, редактор сказал:
- Зря тратили порох, молодой человек. Рассказ напечатать нельзя. За
одного исправника нам пропишут кузькину мать. Но вообще рассказ сделан
крепко. Принесите нам что-нибудь другое. И подписывайтесь, пожалуйста,
только псевдонимом. Вы же гимназист. Вас за это выгонят из гимназии.
Я забрал рассказ и спрятал его. Только на следующую весну я достал его,
прочел и понял еще одно обстоятельство: в рассказе не чувствовалось автора -
ни его гнева, ни мыслей, ни преклонения перед любовью Христи.
Тогда я снова переделал рассказ и отнес его редактору - не для печатания,
а для оценки.
Редактор прочел его при мне, встал, похлопал меня по плечу и сказал
только одно слово:
- Благословляю!
Так впервые я убедился в том, что главное для писателя - это с наибольшей
полнотой и щедростью выразить себя в любой вещи, даже в таком маленьком
рассказе, и тем самым выразить свое время и свой народ. В этом выражении
себя ничто не должно сдерживать писателя - ни ложный стыд перед читателями,
ни страх повторить то, что уже было