ивается над землей электричество.
Когда атмосфера насыщена им до предела, белые кучевые облака превращаются в
грозные грозовые тучи и в них из густого электрического настоя рождается
первая искра - молния.
Почти тотчас же вслед за молнией на землю обрушивается ливень.
Замысел, так же как молния, возникает в сознании человека, насыщенном
мыслями, чувствами и заметками памяти. Накапливается все это исподволь,
медленно, пока не доходит до той степени напряжения, которое требует
неизбежного разряда. Тогда весь этот сжатый и еще несколько хаотический мир
рождает молнию - замысел.
Для появления замысла, как и для появления молнии, нужен чаще всего
ничтожный толчок.
Кто знает, будет ли это случайная встреча, запавшее на душу слово, сон,
отдаленный голос, свет солнца в капле воды или гудок парохода.
Толчком может быть все, что существует в мире вокруг нас и в нас самих.
Лев Толстой увидел сломанный репейник - и вспыхнула молния: появился
замысел изумительной повести о Хаджи-Мурате.
Но если бы Толстой не был на Кавказе, не знал и не слышал о Хаджи-Мурате,
то, конечно, репейник не вызвал бы у него этой мысли. Толстой был внутренне
подготовлен к этой теме, и только потому репейник дал ему нужную ассоциацию.
Если молния - замысел, то ливень - это воплощение замысла. Это стройные
потоки образов и слов. Это книга.
Но, в отличие от слепящей молнии, первоначальный замысел зачастую бывает
неясным.
"И даль свободного романа я сквозь магический кристалл еще неясно
различал".
Лишь постепенно он зреет, завладевает умом и сердцем писателя,
обдумывается и усложняется. Но это так называемое "вынашивание" замысла
происходит совсем не так, как это представляют себе наивные люди. Оно не
выражается в том, что писатель сидит, стиснув голову руками, или бродит,
одинокий и дикий, выборматывая свои думы.
Совсем нет! Кристаллизация замысла, его обогащение идут непрерывно,
каждый час, каждый день, всегда и повсюду, во всех случайностях, трудах,
радостях и горестях нашей "быстротекущей жизни".
Чтобы дать созреть замыслу, писатель никогда не должен отрываться от
жизни и целиком уходить "в себя". Наоборот, от постоянного соприкосновения с
действительностью замысел расцветает и наливается соками земли.
Вообще о писательской работе существует много предвзятых мнений и
предрассудков. Некоторые из них могут привести в отчаяние своей пошлостью.
Больше всего опошлено вдохновение.
Почти всегда оно представляется невеждам в виде выпученных в непонятном
восхищении, устремленных в небо глаз поэта или закушенного зубами гусиного
пера.
Многие, очевидно, помнят кинокартину "Поэт и царь". Там Пушкин сидит,
мечтательно подняв глаза к небу, потом судорожно хватается за перо, начинает
писать, останавливается, вновь возводит глаза, грызет гусиное перо и опять
торопливо пишет.
Сколько мы видели изображений Пушкина, где он похож на восторженного
маньяка!
На одной художественной выставке я слышал любопытный разговор около
скульптуры кургузого и как бы завитого перманентом Пушкина с "вдохновенным"
взором. Маленькая девочка долго смотрела, сморщившись, на этого Пушкина и
спросила мать:
- Мама, он мечту мечтает? Или что?
- Да, доченька, дядя Пушкин мечтает мечту, - разнеженно ответила мать.
Дядя Пушкин "грезит грезу"! Тот Пушкин, что сказал о себе: "И д
Когда атмосфера насыщена им до предела, белые кучевые облака превращаются в
грозные грозовые тучи и в них из густого электрического настоя рождается
первая искра - молния.
Почти тотчас же вслед за молнией на землю обрушивается ливень.
Замысел, так же как молния, возникает в сознании человека, насыщенном
мыслями, чувствами и заметками памяти. Накапливается все это исподволь,
медленно, пока не доходит до той степени напряжения, которое требует
неизбежного разряда. Тогда весь этот сжатый и еще несколько хаотический мир
рождает молнию - замысел.
Для появления замысла, как и для появления молнии, нужен чаще всего
ничтожный толчок.
Кто знает, будет ли это случайная встреча, запавшее на душу слово, сон,
отдаленный голос, свет солнца в капле воды или гудок парохода.
Толчком может быть все, что существует в мире вокруг нас и в нас самих.
Лев Толстой увидел сломанный репейник - и вспыхнула молния: появился
замысел изумительной повести о Хаджи-Мурате.
Но если бы Толстой не был на Кавказе, не знал и не слышал о Хаджи-Мурате,
то, конечно, репейник не вызвал бы у него этой мысли. Толстой был внутренне
подготовлен к этой теме, и только потому репейник дал ему нужную ассоциацию.
Если молния - замысел, то ливень - это воплощение замысла. Это стройные
потоки образов и слов. Это книга.
Но, в отличие от слепящей молнии, первоначальный замысел зачастую бывает
неясным.
"И даль свободного романа я сквозь магический кристалл еще неясно
различал".
Лишь постепенно он зреет, завладевает умом и сердцем писателя,
обдумывается и усложняется. Но это так называемое "вынашивание" замысла
происходит совсем не так, как это представляют себе наивные люди. Оно не
выражается в том, что писатель сидит, стиснув голову руками, или бродит,
одинокий и дикий, выборматывая свои думы.
Совсем нет! Кристаллизация замысла, его обогащение идут непрерывно,
каждый час, каждый день, всегда и повсюду, во всех случайностях, трудах,
радостях и горестях нашей "быстротекущей жизни".
Чтобы дать созреть замыслу, писатель никогда не должен отрываться от
жизни и целиком уходить "в себя". Наоборот, от постоянного соприкосновения с
действительностью замысел расцветает и наливается соками земли.
Вообще о писательской работе существует много предвзятых мнений и
предрассудков. Некоторые из них могут привести в отчаяние своей пошлостью.
Больше всего опошлено вдохновение.
Почти всегда оно представляется невеждам в виде выпученных в непонятном
восхищении, устремленных в небо глаз поэта или закушенного зубами гусиного
пера.
Многие, очевидно, помнят кинокартину "Поэт и царь". Там Пушкин сидит,
мечтательно подняв глаза к небу, потом судорожно хватается за перо, начинает
писать, останавливается, вновь возводит глаза, грызет гусиное перо и опять
торопливо пишет.
Сколько мы видели изображений Пушкина, где он похож на восторженного
маньяка!
На одной художественной выставке я слышал любопытный разговор около
скульптуры кургузого и как бы завитого перманентом Пушкина с "вдохновенным"
взором. Маленькая девочка долго смотрела, сморщившись, на этого Пушкина и
спросила мать:
- Мама, он мечту мечтает? Или что?
- Да, доченька, дядя Пушкин мечтает мечту, - разнеженно ответила мать.
Дядя Пушкин "грезит грезу"! Тот Пушкин, что сказал о себе: "И д