свещение и невежество, и гармония мира и хаос
создания. Одна мысль разрослась, захватила огромное пространство, а другая
стоит против нее, ей противоположная, столь же сильная, столь же доказанная,
как власть против власти!.. И нет борьбы - борьба кончилась. На поле битвы
встречаются бледные, изнеможденные ратники с поникшими лицами и болезненным
голосом спрашивают друг друга: где ж победители? - Нет победителей! все
мечта! В мире идеальном, как в грубом мире вещества, растет репейник возле
розы, манценилл {15} возле кокоса - и не мешают друг другу! - Это ли
совершенство, ожиданное людьми? Это ли совершенство, завещанное мудрыми? Это
ли совершенство, предреченное святыми?
А поэзия? Философическим ножом вы раскрыли состав ее, рассекли
таинственные связи, которыми соединяются ее стихии, разобрали их,
оцифровали, положили под стекло; вы взрыли пепел индийский и греческий; вы
отчистили ржавчину на кольчугах средних веков и в кладбище истории хотели
отыскать жизнь поэтическую. Вы пытаетесь начертать теорию живописи, а еще не
решили вопросов: отчего мы невольно всякую степень красоты приравниваем к
красоте человека? отчего все части тела могут быть покрыты без вреда
человеку, кроме лица его? отчего все тело может выдержать прикосновение
грубого вещества, кроме глаза? отчего, в минуту грусти, невольно склоняются
взоры? отчего глаз, всегда одинаковый, всегда по наружности неизменный,
служит выражением всех сокровеннейших степеней человеческого чувства и дает
характер всей физиономии? словом: что такое выражение глаза? Ты не ошибался
ли, великий поэт, когда перед смертию возвещал, что с тобой кончился век
поэзии? Не наоборот ли выразили вдохновенную мысль твои ослабевшие органы,
как бывает в той странной болезни ума и воображения, когда человек называет
камень хлебом и змею рыбою? Не так говорили уста твои, когда, полный жизни,
ты в символах передавал нам будущую судьбу человечества. Может быть,
истинный век поэзии и не наступил еще. Может быть, ты сам был случайным
гармоническим звуком, нечаянно вырвавшимся из хаоса нестройных музыкальных
орудий. Неужели поэзия есть болезненный стон? Неужели удел совершенства -
страдание? Так, по-вашему, страдает и мудрость миров?.. Преступная мысль,
внушенная адом, трепещущим своего падения! Одно мнимо поэтическое язычество
могло к скале приковать Промифея.
Поэт!.. Поэт есть первый судия человечества. Когда в высоком своем
судилище, озаряемый купиной несгораемой, он чувствует, что дыхание бурно
проходит по лицу его, тогда читает он букву века в светлой книге всевечной
жизни, провидит естественный путь человечества и казнит его совращение. Ныне
ли вещий судья в состоянии произнести неумытный {16} суд свой? Ныне ли,
когда он сходит со ступеней своего престола так низко, что страждет вместе с
другими, что делит с людьми скорбный хлеб нищеты душевной и забывает, где
престол его, где его царственная трапеза, сомневается в ее существовании?
Странное зрелище представляют и наука и искусство - или, лучше сказать,
что мы осмеливаемся называть наукою и искусством. Целые жизни проходят не в
изучении их, а в том, чтоб найти, как им изучиться. Они, может быть,
предохраняют человека от некоторых заблуждений, - но не питают его. Они
похожи на повязку, которой ленивая нянька обвила голову ребенка, чтоб он,
падая, не проломил се
создания. Одна мысль разрослась, захватила огромное пространство, а другая
стоит против нее, ей противоположная, столь же сильная, столь же доказанная,
как власть против власти!.. И нет борьбы - борьба кончилась. На поле битвы
встречаются бледные, изнеможденные ратники с поникшими лицами и болезненным
голосом спрашивают друг друга: где ж победители? - Нет победителей! все
мечта! В мире идеальном, как в грубом мире вещества, растет репейник возле
розы, манценилл {15} возле кокоса - и не мешают друг другу! - Это ли
совершенство, ожиданное людьми? Это ли совершенство, завещанное мудрыми? Это
ли совершенство, предреченное святыми?
А поэзия? Философическим ножом вы раскрыли состав ее, рассекли
таинственные связи, которыми соединяются ее стихии, разобрали их,
оцифровали, положили под стекло; вы взрыли пепел индийский и греческий; вы
отчистили ржавчину на кольчугах средних веков и в кладбище истории хотели
отыскать жизнь поэтическую. Вы пытаетесь начертать теорию живописи, а еще не
решили вопросов: отчего мы невольно всякую степень красоты приравниваем к
красоте человека? отчего все части тела могут быть покрыты без вреда
человеку, кроме лица его? отчего все тело может выдержать прикосновение
грубого вещества, кроме глаза? отчего, в минуту грусти, невольно склоняются
взоры? отчего глаз, всегда одинаковый, всегда по наружности неизменный,
служит выражением всех сокровеннейших степеней человеческого чувства и дает
характер всей физиономии? словом: что такое выражение глаза? Ты не ошибался
ли, великий поэт, когда перед смертию возвещал, что с тобой кончился век
поэзии? Не наоборот ли выразили вдохновенную мысль твои ослабевшие органы,
как бывает в той странной болезни ума и воображения, когда человек называет
камень хлебом и змею рыбою? Не так говорили уста твои, когда, полный жизни,
ты в символах передавал нам будущую судьбу человечества. Может быть,
истинный век поэзии и не наступил еще. Может быть, ты сам был случайным
гармоническим звуком, нечаянно вырвавшимся из хаоса нестройных музыкальных
орудий. Неужели поэзия есть болезненный стон? Неужели удел совершенства -
страдание? Так, по-вашему, страдает и мудрость миров?.. Преступная мысль,
внушенная адом, трепещущим своего падения! Одно мнимо поэтическое язычество
могло к скале приковать Промифея.
Поэт!.. Поэт есть первый судия человечества. Когда в высоком своем
судилище, озаряемый купиной несгораемой, он чувствует, что дыхание бурно
проходит по лицу его, тогда читает он букву века в светлой книге всевечной
жизни, провидит естественный путь человечества и казнит его совращение. Ныне
ли вещий судья в состоянии произнести неумытный {16} суд свой? Ныне ли,
когда он сходит со ступеней своего престола так низко, что страждет вместе с
другими, что делит с людьми скорбный хлеб нищеты душевной и забывает, где
престол его, где его царственная трапеза, сомневается в ее существовании?
Странное зрелище представляют и наука и искусство - или, лучше сказать,
что мы осмеливаемся называть наукою и искусством. Целые жизни проходят не в
изучении их, а в том, чтоб найти, как им изучиться. Они, может быть,
предохраняют человека от некоторых заблуждений, - но не питают его. Они
похожи на повязку, которой ленивая нянька обвила голову ребенка, чтоб он,
падая, не проломил се