и людьми не определены ли с большею точностью? В самых
мелких явлениях общества, даже в одежде, разве просвещение не устранило всех
прежних нелепых требований, которые столько же, как и тогдашние мнения,
связывали всякое движение и делали сходбища людей тягостною работою? А
книгопечатание? А паровые машины? А железные дороги? Разве не раздвинули они
круга деятельности человека и не показывают славных побед, одержанных им над
противоборствующей ему природой?
Так! - восклицали они: XIX век понял, в чем состоит задача, заданная
ему провидением!
Все это заставило не раз задуматься моих молодых наблюдателей. Между
тем время проходило, юноши становились мужами, а их вопросы... вопросы не
находили ответа. Невольно снова заглянули они в истертые листки старой
забытой книги - и вопросы их разрослись еще сильнее, как росток, попавший в
плодоносную землю. Состояние души моих молодых искателей довольно хорошо
выражается в оставшейся после них небольшой тетрадке с довольно странным
эпиграфом:
Human! generis mater, nutrixque profecto dementia est. {*}
{* Безумие, конечно, мать рода человеческого и кормилица (лат.).}
Я прочту вам из нее несколько отрывков:
Desiderata {**}
{** Пожелания (лат.).}
"Как! Медицина на последней степени совершенства, но причина здравия,
причина болезни, образ действия лекарства - все остается загадкою? Врач
подает больному целебный фиал - и не знает, что совершается в этом самом
фиале, кольми паче, что совершается во внутренности организма. Лекарство
удалось или не удалось, человек не знает причины. Тщетно он вопрошает труп
другого человека: труп молчит или дает ответы, которые лишь приводят в
сомнение о действиях жизни; гордый своим знанием мертвого, врач подходит к
живому страдальцу, с ужасом видит то, чего не предвидела его наука, и с
отчаянием уверяется, что его наука лишь начинается в сию минуту; он вышел за
двери - в глаза ему является губительная зараза, которая умерщвляет жителей
тысячами, а изумленный сын Эскулапа провожает ее шествие остолбенелыми
глазами, не зная даже, как назвать нового, страшного путника.
Математика на высшей степени совершенства! Длинными окольными путями
она приводит нас к нескольким формулам, из которых одни вовсе неприменяемы,
другие применяемы только приблизительно; другими словами, математика
приводит нас к дверям истины, но самих дверей не отворяет. При всяком
математическом процессе мы чувствуем, что к нашему существу присоединяется
какое-то другое, чуждое, которое трудится, думает, вычисляет, а между тем
наше истинное существо как бы перестает действовать и, не принимая никакого
участия в этом процессе, как в деле постороннем, ждет своей собственной
пищи, а именно связи, которая должна существовать между ним и этим
процессом, - этой-то связи мы и не находим. Так математика держит нас на
привязи; она дозволяет нам считать, весить и мерить, но не пускает ни на шаг
из своего искусственного, страдательного круга; тщетно мы просимся в мир
действующий, в ту сферу, которая не обнимается, но обнимает; тщетно хотели
бы мы поверить сферу страдательную сферою действующею - там нет сродства для
математики; ее точный, единственно верный язык остается для нее одной;
тщетно другие науки выпрашивают несколько формул от роскошного стол
мелких явлениях общества, даже в одежде, разве просвещение не устранило всех
прежних нелепых требований, которые столько же, как и тогдашние мнения,
связывали всякое движение и делали сходбища людей тягостною работою? А
книгопечатание? А паровые машины? А железные дороги? Разве не раздвинули они
круга деятельности человека и не показывают славных побед, одержанных им над
противоборствующей ему природой?
Так! - восклицали они: XIX век понял, в чем состоит задача, заданная
ему провидением!
Все это заставило не раз задуматься моих молодых наблюдателей. Между
тем время проходило, юноши становились мужами, а их вопросы... вопросы не
находили ответа. Невольно снова заглянули они в истертые листки старой
забытой книги - и вопросы их разрослись еще сильнее, как росток, попавший в
плодоносную землю. Состояние души моих молодых искателей довольно хорошо
выражается в оставшейся после них небольшой тетрадке с довольно странным
эпиграфом:
Human! generis mater, nutrixque profecto dementia est. {*}
{* Безумие, конечно, мать рода человеческого и кормилица (лат.).}
Я прочту вам из нее несколько отрывков:
Desiderata {**}
{** Пожелания (лат.).}
"Как! Медицина на последней степени совершенства, но причина здравия,
причина болезни, образ действия лекарства - все остается загадкою? Врач
подает больному целебный фиал - и не знает, что совершается в этом самом
фиале, кольми паче, что совершается во внутренности организма. Лекарство
удалось или не удалось, человек не знает причины. Тщетно он вопрошает труп
другого человека: труп молчит или дает ответы, которые лишь приводят в
сомнение о действиях жизни; гордый своим знанием мертвого, врач подходит к
живому страдальцу, с ужасом видит то, чего не предвидела его наука, и с
отчаянием уверяется, что его наука лишь начинается в сию минуту; он вышел за
двери - в глаза ему является губительная зараза, которая умерщвляет жителей
тысячами, а изумленный сын Эскулапа провожает ее шествие остолбенелыми
глазами, не зная даже, как назвать нового, страшного путника.
Математика на высшей степени совершенства! Длинными окольными путями
она приводит нас к нескольким формулам, из которых одни вовсе неприменяемы,
другие применяемы только приблизительно; другими словами, математика
приводит нас к дверям истины, но самих дверей не отворяет. При всяком
математическом процессе мы чувствуем, что к нашему существу присоединяется
какое-то другое, чуждое, которое трудится, думает, вычисляет, а между тем
наше истинное существо как бы перестает действовать и, не принимая никакого
участия в этом процессе, как в деле постороннем, ждет своей собственной
пищи, а именно связи, которая должна существовать между ним и этим
процессом, - этой-то связи мы и не находим. Так математика держит нас на
привязи; она дозволяет нам считать, весить и мерить, но не пускает ни на шаг
из своего искусственного, страдательного круга; тщетно мы просимся в мир
действующий, в ту сферу, которая не обнимается, но обнимает; тщетно хотели
бы мы поверить сферу страдательную сферою действующею - там нет сродства для
математики; ее точный, единственно верный язык остается для нее одной;
тщетно другие науки выпрашивают несколько формул от роскошного стол