бе черепа; но эта повязка не спасает от частых падений,
она не предохраняет тела от болезней и - что всего важнее - нимало не
способствует его органическому развитию.
И что же? в темном мире человеческого знания те, которые рвутся в
глубину, встречают лишь загадки; те, которые довольствуются внешнею корою,
переходят от мечты к мечте, от заблуждения к заблуждению; те, которым и эта
внешняя кора недоступна, т. е. простолюдины, с каждым днем приближаются к
скотскому состоянию; мудрейший умеет только стонать и плакать на кладбище
человеческих мыслей!
А между тем наша планета стареет, безостановочно ходит равнодушный
маятник времени и каждым размахом увлекает в пучину века и народы. Природа
дряхлеет; испуганная, приподнимает она перед человеком свое тяжелое
покрывало, показывает ему свои трепещущие мышцы, морщины, врезавшиеся в
лицо, и взывает к человеку; стонут ее песчаные степи, помертвелые от его
удаления; зовет его водная стихия, вытесненная из недр земли коралловыми
островами; развалины безыменных народов рассказывают страшную повесть о том,
какая казнь ожидает беззаботную лень человека, допустившего природу
опередить себя. Громко и беспрерывно природа взывает к силе человека: без
силы человека нет жизни в природе.
Мгновения дороги. А еще есть люди, которые спорят между собою о своей
силе, о дневных заботах, как спорили византийские царедворцы во время
нашествия варваров! Они сбирают свои скудельные сосуды, любуются ими, ценят
и торгуют, - но уже у ворот неистовый враг: уже колеблются утлые здания
древней науки; уже грозит им палящий огонь, и скоро тучи холодного праха
взовьются над ее чертогами. Ниспадут они, - ничтожество поглотит все, чем
гордилось могущество человека..."
Вот какие мечты тревожили друзей моих. - Эта иеремиада {17}
продолжается довольно долго; не бойтесь, я не буду читать ее всю, но
постараюсь передать вам иное вполне, иное экстрактом - только то, что нужно,
дабы объяснить точку зрения моих духоиспытателей.
Фауст читал:
"Между тем восставали перед нами видения прошедшего, рядами проходили
мимо нас святые мужи, заклавшие жизнь свою на алтаре бескорыстного знания, -
мужи, которых высокие мысли, как блистательные кометы, разнеслись по всем
сферам природы и хоть на мгновение озарили их ярким светом. Неужели труды,
бдения, жизнь этих мужей были пустою насмешкою судьбы над человечеством?
Сохранились предания: когда человек был в самом деле царем природы; когда
каждая тварь слушалась его голоса, потому что он умел назвать ее; когда все
силы природы, как покорные рабы, пресмыкались у ног человека; неужели в
самом деле человечество совратилось с истинного пути своего и быстро,
своевольно стремится к своей погибели?"
Знаете ли, к чему, наконец, этот долгий путь привел моих мечтателей? -
Выведенные из терпения этой громадой загадок, которые являются человеку при
развитии всякой мысли, они наконец спросили:
"В самом ли деле мы понимает друг друга? Мысль не тускнеет ли, проходя
сквозь выражение? То ли мы произносим, что мыслим? Слух не обманывает ли
нас? То ли мы слышим, что произносит язык? Мысли высоких умов не
подвергаются ли тому же оптическому обману, который безобразит для нас
отдаленные предметы?
Простолюдин понимает своего собрата, но не слова светского человека;
светские
она не предохраняет тела от болезней и - что всего важнее - нимало не
способствует его органическому развитию.
И что же? в темном мире человеческого знания те, которые рвутся в
глубину, встречают лишь загадки; те, которые довольствуются внешнею корою,
переходят от мечты к мечте, от заблуждения к заблуждению; те, которым и эта
внешняя кора недоступна, т. е. простолюдины, с каждым днем приближаются к
скотскому состоянию; мудрейший умеет только стонать и плакать на кладбище
человеческих мыслей!
А между тем наша планета стареет, безостановочно ходит равнодушный
маятник времени и каждым размахом увлекает в пучину века и народы. Природа
дряхлеет; испуганная, приподнимает она перед человеком свое тяжелое
покрывало, показывает ему свои трепещущие мышцы, морщины, врезавшиеся в
лицо, и взывает к человеку; стонут ее песчаные степи, помертвелые от его
удаления; зовет его водная стихия, вытесненная из недр земли коралловыми
островами; развалины безыменных народов рассказывают страшную повесть о том,
какая казнь ожидает беззаботную лень человека, допустившего природу
опередить себя. Громко и беспрерывно природа взывает к силе человека: без
силы человека нет жизни в природе.
Мгновения дороги. А еще есть люди, которые спорят между собою о своей
силе, о дневных заботах, как спорили византийские царедворцы во время
нашествия варваров! Они сбирают свои скудельные сосуды, любуются ими, ценят
и торгуют, - но уже у ворот неистовый враг: уже колеблются утлые здания
древней науки; уже грозит им палящий огонь, и скоро тучи холодного праха
взовьются над ее чертогами. Ниспадут они, - ничтожество поглотит все, чем
гордилось могущество человека..."
Вот какие мечты тревожили друзей моих. - Эта иеремиада {17}
продолжается довольно долго; не бойтесь, я не буду читать ее всю, но
постараюсь передать вам иное вполне, иное экстрактом - только то, что нужно,
дабы объяснить точку зрения моих духоиспытателей.
Фауст читал:
"Между тем восставали перед нами видения прошедшего, рядами проходили
мимо нас святые мужи, заклавшие жизнь свою на алтаре бескорыстного знания, -
мужи, которых высокие мысли, как блистательные кометы, разнеслись по всем
сферам природы и хоть на мгновение озарили их ярким светом. Неужели труды,
бдения, жизнь этих мужей были пустою насмешкою судьбы над человечеством?
Сохранились предания: когда человек был в самом деле царем природы; когда
каждая тварь слушалась его голоса, потому что он умел назвать ее; когда все
силы природы, как покорные рабы, пресмыкались у ног человека; неужели в
самом деле человечество совратилось с истинного пути своего и быстро,
своевольно стремится к своей погибели?"
Знаете ли, к чему, наконец, этот долгий путь привел моих мечтателей? -
Выведенные из терпения этой громадой загадок, которые являются человеку при
развитии всякой мысли, они наконец спросили:
"В самом ли деле мы понимает друг друга? Мысль не тускнеет ли, проходя
сквозь выражение? То ли мы произносим, что мыслим? Слух не обманывает ли
нас? То ли мы слышим, что произносит язык? Мысли высоких умов не
подвергаются ли тому же оптическому обману, который безобразит для нас
отдаленные предметы?
Простолюдин понимает своего собрата, но не слова светского человека;
светские