люди понимают друг друга и не понимают ученого; и между учеными
некоторым удавалось писать целые книги с твердою уверенностию, что их поймут
только два или три человека во всем мире. Соедините же оба конца этой цепи,
поставьте простолюдина перед выражением мысли мудрейшего из смертных: тот же
язык, те же слова, - а низший обвинит высшего в безумии! И после этого мы
еще верим нашим выражениям, мы не боимся предавать им своих мыслей? И мы
осмеливаемся думать, что смешение языков прекратилось?
Один из наблюдателей природы пошел еще далее: он возбудил сомнение еще
более горестное для самолюбия человеческого; рассматривая психологическую
историю людей, которых обыкновенно называют сумасшедшими, он утверждал, что
нельзя провести верной, определенной черты между здравою и безумною мыслию.
Он утверждал, что на всякую, самую безумную мысль, взятую из дома
сумасшедших, можно отыскать равносильную, ежедневно обращающуюся в свете. Он
спрашивал, какое различие между уверенностью одной женщины, что в груди ее
был целый город с башнями, колокольным звоном и теологическими диспутами, и
мыслию Томаса Виллиса, {18} автора известной книги о сумасшедших, что
жизненные духи, находясь в беспрерывном движении и сильно притекая к мозгу,
производят в нем взрывы, подобно пороху? Какое различие между понятием
одного сумасшедшего, что когда он движется, движутся все предметы вокруг
его, и доказательствами Птолемея, что вся солнечная система обращается
вокруг земли? Какое различие между бедною девушкой, которая почитала себя
приговоренною к смертной казни, и мыслию Мальтуса, что голод должен,
наконец, погубить всех жителей земного шара?
Состояние сумасшедшего не имеет ли сходства с состоянием поэта, всякого
гения-изобретателя?
В самом деле, что замечаем мы в сумасшедших?
В них все понятия, все чувства собираются в один фокус; у них частная
сила одной какой-нибудь мысли втягивает в себя все сродственное этой мысли
из всего мира, получает способность, так сказать, отрывать части от
предметов, тесно соединенных между собою для здорового человека, и
сосредоточивать их в какой-то символ. Мы говорим - понятия сумасшедших
нелепы: но никакой здоровый человек не в состоянии собрать в один пункт
столько многоразличных идей о предмете. И это явление, нельзя не сознаться,
весьма подобно тому мгновению, в которое человек делает какое-либо открытие,
потому что для всякого открытия нужно пожертвовать тысячами понятий,
общепринятых и кажущихся справедливыми: оттого не было почти ни одной новой
мысли, которая бы в минуту своего появления не казалась бреднями; нет ни
одного необыкновенного происшествия, которое бы в первый момент не
возбуждало сомнения; нет ни одного великого человека, который бы в час
зарождения в нем нового открытия, когда еще мысли не развернулись и не
оправдались осязаемыми последствиями, не казался сумасшедшим. Разве не
почитали сумасшедшим Коломба, {19} когда он говорил о четвертой части света,
- Гарвея, {20} когда он утверждал обращение крови, - Франклина, {21} когда
он брался управлять громом и молниею, - Фультона, {22} когда он каплею
горячей воды решался противустать грозным силам природы? И, что всего
замечательнее, состояние гения в минуты его открытий действительно подобно
состоянию сумасшедшего, по крайней мере для окружающих: о
некоторым удавалось писать целые книги с твердою уверенностию, что их поймут
только два или три человека во всем мире. Соедините же оба конца этой цепи,
поставьте простолюдина перед выражением мысли мудрейшего из смертных: тот же
язык, те же слова, - а низший обвинит высшего в безумии! И после этого мы
еще верим нашим выражениям, мы не боимся предавать им своих мыслей? И мы
осмеливаемся думать, что смешение языков прекратилось?
Один из наблюдателей природы пошел еще далее: он возбудил сомнение еще
более горестное для самолюбия человеческого; рассматривая психологическую
историю людей, которых обыкновенно называют сумасшедшими, он утверждал, что
нельзя провести верной, определенной черты между здравою и безумною мыслию.
Он утверждал, что на всякую, самую безумную мысль, взятую из дома
сумасшедших, можно отыскать равносильную, ежедневно обращающуюся в свете. Он
спрашивал, какое различие между уверенностью одной женщины, что в груди ее
был целый город с башнями, колокольным звоном и теологическими диспутами, и
мыслию Томаса Виллиса, {18} автора известной книги о сумасшедших, что
жизненные духи, находясь в беспрерывном движении и сильно притекая к мозгу,
производят в нем взрывы, подобно пороху? Какое различие между понятием
одного сумасшедшего, что когда он движется, движутся все предметы вокруг
его, и доказательствами Птолемея, что вся солнечная система обращается
вокруг земли? Какое различие между бедною девушкой, которая почитала себя
приговоренною к смертной казни, и мыслию Мальтуса, что голод должен,
наконец, погубить всех жителей земного шара?
Состояние сумасшедшего не имеет ли сходства с состоянием поэта, всякого
гения-изобретателя?
В самом деле, что замечаем мы в сумасшедших?
В них все понятия, все чувства собираются в один фокус; у них частная
сила одной какой-нибудь мысли втягивает в себя все сродственное этой мысли
из всего мира, получает способность, так сказать, отрывать части от
предметов, тесно соединенных между собою для здорового человека, и
сосредоточивать их в какой-то символ. Мы говорим - понятия сумасшедших
нелепы: но никакой здоровый человек не в состоянии собрать в один пункт
столько многоразличных идей о предмете. И это явление, нельзя не сознаться,
весьма подобно тому мгновению, в которое человек делает какое-либо открытие,
потому что для всякого открытия нужно пожертвовать тысячами понятий,
общепринятых и кажущихся справедливыми: оттого не было почти ни одной новой
мысли, которая бы в минуту своего появления не казалась бреднями; нет ни
одного необыкновенного происшествия, которое бы в первый момент не
возбуждало сомнения; нет ни одного великого человека, который бы в час
зарождения в нем нового открытия, когда еще мысли не развернулись и не
оправдались осязаемыми последствиями, не казался сумасшедшим. Разве не
почитали сумасшедшим Коломба, {19} когда он говорил о четвертой части света,
- Гарвея, {20} когда он утверждал обращение крови, - Франклина, {21} когда
он брался управлять громом и молниею, - Фультона, {22} когда он каплею
горячей воды решался противустать грозным силам природы? И, что всего
замечательнее, состояние гения в минуты его открытий действительно подобно
состоянию сумасшедшего, по крайней мере для окружающих: о