я, вечно безжизненная квартира и что сам Данилевский,
высокий, плотный, грубоватый, вряд ли хоть раз в году
улыбается. Но они ошибались: в той жилой части квартиры, куда
вели двойные двери из прихожей направо, почти всегда было шумно
от гостей, со стола в столовой не сходил самовар, бегала
горничная, добавляя к столу то чашек и стаканов, то вазочек с
вареньем, то сухарей и булочек, и Данилевский даже в часы
приема нередко пробегал туда по прихожей на цыпочках и, пока
пациенты ждали его, думая, что он страшно занят каким-нибудь
тяжелобольным, сидел, пил чай, говорил про них гостям: "Хай
трошки подождут, матери их черт!" Однажды, сидя так и с
усмешкой поглядывая на Левицкого, на сухую худобу и некоторую
гнутость его тела, на его слегка кривые ноги и впалый живот, на
обтянутое тонкой кожей лицо в веснушках, ястребиные глаза и
рыжие, круто вьющиеся волосы, Данилевский сказал:
-- А признайтесь, коллега: ведь есть в вас какая-нибудь
восточная кровь, жидовская, например, или кавказская?
Левицкий ответил со своей неизменной готовностью к
ответам:
-- Никак нет, Николай Григорьевич, жидовской нет. Есть
польская, есть, может быть, ваша украинская, -- ведь Левицкие
есть и украинцы, -- слышал от деда, будто есть и турецкая, но
правда ли, один аллах ведает.
И Данилевский с удовольствием расхохотался:
-- Ну вот, я все-таки угадал! Так что будьте осторожны,
дамы и девицы, он турок и вовсе не такой скромник, как вы
думаете. Да и влюбчив он, как вам известно, по-турецки. Чей
теперь черед, коллега? Кто теперь дама вашего щирого сердца?
-- Дария Тадиевна, -- быстро залившись тонким огнем,
ответил Левицкий с простосердечной улыбкой -- он часто так
краснел и улыбался.
Очаровательно смутилась, так что даже ее смородинные глаза
как будто на миг куда-то пропали, и сама Дария Тадиевна,
миловидная, с синеватым пушком на верхней губе и вдоль щек, в
черном шелковом чепчике после тифа, полулежавшая в кресле.
-- Что ж, это ни для кого не секрет и вполне понятно, --
сказала она, -- ведь во мне тоже восточная кровь...
И Гриша сладострастно заорал: "А, попались, попались!", а
Зойка выбежала в соседнюю комнату и с разбега упала спиной к
отвалу дивана с раскосившимися глазами.
Действительно, зимой Левицкий был скрытно влюблен в Дарию
Тадиевну, а до нее испытывал некоторые чувства и к Зойке. Ей
было всего четырнадцать лет, но она уже была очень развита
телесно, сзади особенно, хотя еще по-детски были нежны и круглы
ее сизые голые колени под короткой шотландской юбочкой. Год
тому назад ее взяли из гимназии, не учили и дома, --
Данилевский нашел в ней зачатки какой-то мозговой болезни, -- и
она жила в беспечном безделье, никогда не скучая. Она так была
со всеми ласкова, что даже облизывалась. Она была крутолоба, у
нее был наивно-радостный, как будто всегда чему-то удивленный
взгляд маслянистых синих глаз и всегда влажные губы. При всей
полноте ее тела, в нем было грациозное кокетство движений.
Красный бант, завязанный в ее орехом переливающихся волосах,
делал ее особенно соблазнительной. Она свободно садилась на
колени к Левицкому -- как бы невинно, ребячески -- и, верно,
чувствовала, что втайне испытывает он, держа ее полноту,
мягкость и тяжесть и отводя глаза от ее голых колен под
клетчатой юбочкой.
высокий, плотный, грубоватый, вряд ли хоть раз в году
улыбается. Но они ошибались: в той жилой части квартиры, куда
вели двойные двери из прихожей направо, почти всегда было шумно
от гостей, со стола в столовой не сходил самовар, бегала
горничная, добавляя к столу то чашек и стаканов, то вазочек с
вареньем, то сухарей и булочек, и Данилевский даже в часы
приема нередко пробегал туда по прихожей на цыпочках и, пока
пациенты ждали его, думая, что он страшно занят каким-нибудь
тяжелобольным, сидел, пил чай, говорил про них гостям: "Хай
трошки подождут, матери их черт!" Однажды, сидя так и с
усмешкой поглядывая на Левицкого, на сухую худобу и некоторую
гнутость его тела, на его слегка кривые ноги и впалый живот, на
обтянутое тонкой кожей лицо в веснушках, ястребиные глаза и
рыжие, круто вьющиеся волосы, Данилевский сказал:
-- А признайтесь, коллега: ведь есть в вас какая-нибудь
восточная кровь, жидовская, например, или кавказская?
Левицкий ответил со своей неизменной готовностью к
ответам:
-- Никак нет, Николай Григорьевич, жидовской нет. Есть
польская, есть, может быть, ваша украинская, -- ведь Левицкие
есть и украинцы, -- слышал от деда, будто есть и турецкая, но
правда ли, один аллах ведает.
И Данилевский с удовольствием расхохотался:
-- Ну вот, я все-таки угадал! Так что будьте осторожны,
дамы и девицы, он турок и вовсе не такой скромник, как вы
думаете. Да и влюбчив он, как вам известно, по-турецки. Чей
теперь черед, коллега? Кто теперь дама вашего щирого сердца?
-- Дария Тадиевна, -- быстро залившись тонким огнем,
ответил Левицкий с простосердечной улыбкой -- он часто так
краснел и улыбался.
Очаровательно смутилась, так что даже ее смородинные глаза
как будто на миг куда-то пропали, и сама Дария Тадиевна,
миловидная, с синеватым пушком на верхней губе и вдоль щек, в
черном шелковом чепчике после тифа, полулежавшая в кресле.
-- Что ж, это ни для кого не секрет и вполне понятно, --
сказала она, -- ведь во мне тоже восточная кровь...
И Гриша сладострастно заорал: "А, попались, попались!", а
Зойка выбежала в соседнюю комнату и с разбега упала спиной к
отвалу дивана с раскосившимися глазами.
Действительно, зимой Левицкий был скрытно влюблен в Дарию
Тадиевну, а до нее испытывал некоторые чувства и к Зойке. Ей
было всего четырнадцать лет, но она уже была очень развита
телесно, сзади особенно, хотя еще по-детски были нежны и круглы
ее сизые голые колени под короткой шотландской юбочкой. Год
тому назад ее взяли из гимназии, не учили и дома, --
Данилевский нашел в ней зачатки какой-то мозговой болезни, -- и
она жила в беспечном безделье, никогда не скучая. Она так была
со всеми ласкова, что даже облизывалась. Она была крутолоба, у
нее был наивно-радостный, как будто всегда чему-то удивленный
взгляд маслянистых синих глаз и всегда влажные губы. При всей
полноте ее тела, в нем было грациозное кокетство движений.
Красный бант, завязанный в ее орехом переливающихся волосах,
делал ее особенно соблазнительной. Она свободно садилась на
колени к Левицкому -- как бы невинно, ребячески -- и, верно,
чувствовала, что втайне испытывает он, держа ее полноту,
мягкость и тяжесть и отводя глаза от ее голых колен под
клетчатой юбочкой.