ивот с маленьким глубоким
пупком был впалый, выпуклый треугольник темных красивых волос
под ним соответствовал обилию темных волос на голове. Она
вынула шпильки, волосы густо упали на ее худую спину в
выступающих позвонках. Она наклонилась, чтобы поднять спадающие
чулки, -- маленькие груди с озябшими, сморщившимися коричневыми
сосками повисли тощими грушками, прелестными в своей бедности.
И он заставил ее испытать то крайнее бесстыдство, которое так
не к лицу было ей и потому так возбуждало его жалостью,
нежностью, страстью... Между планок оконной решетки, косо
торчавших вверх, ничего не могло быть видно, но она с
восторженным ужасом косилась на них, слышала беспечный говор и
шаги проходящих по палубе под самым окном, и это еще страшнее
увеличивало восторг ее развратности. О, как близко говорят и
идут -- и никому и в голову не приходит, что делается на шаг от
них, в этой белой каюте!
Потом он ее, как мертвую, положил на койку. Сжав зубы, она
лежала с закрытыми глазами и уже со скорбным успокоением на
побледневшем и совсем молодом лице.
Перед вечером, когда пароход причалил там, где ей нужно
было сходить, она стояла возле него тихая, с опущенными
ресницами. Он поцеловал ее холодную ручку с той любовью, что
остается где-то в сердце на всю жизнь, и она, не оглядываясь,
побежала вниз по сходням в грубую толпу на пристани.
5 октября 1940
ЗОЙКА И ВАЛЕРИЯ
Зимой Левицкий проводил все свое свободное время в
московской квартире Данилевских, летом стал приезжать к ним на
дачу в сосновых лесах по Казанской дороге.
Он перешел на пятый курс, ему было двадцать четыре года,
но у Данилевских только сам доктор говорил ему "коллега", а все
остальные звали его Жоржем и Жоржиком. По причине одиночества и
влюбчивости, он постоянно привязывался к какому-нибудь
знакомому дому, скоро становился в нем своим человеком, гостем
изо дня в день и даже с утра до вечера, если позволяли занятия,
-- теперь стал он таким у Данилевских. И тут не только хозяйка,
но даже дети, очень полная Зойка и ушастый Гришка, обращались с
ним, как с каким-нибудь дальним и бездомным родственником. Был
он с виду прост и добр, услужлив и неразговорчив, хотя с
большой готовностью отзывался на всякое слово, обращенное к
нему.
Пациентам Данилевского отворяла дверь пожилая женщина в
больничном платье, они входили в просторную прихожую, устланную
коврами и обставленную тяжелой старинной мебелью, и женщина
надевала очки, с карандашом в руке строго смотрела в свой
дневник и одним назначала день и час будущего приема, а других
вводила в высокие двери приемной, и там они долго ждали вызова
в соседний кабинет, на допрос и осмотр к молодому ассистенту в
сахарно-белом халате, и только уже после этого попадали к
самому Данилевскому, в его большой кабинет с высоким одром у
задней стены, на который он заставлял некоторых из них влезать
и ложиться в самой жалкой и неловкой от страха позе: пациентов
все смущало -- не только ассистент и женщина в прихожей, где с
такой гробовой медлительностью, блистая, ходил из стороны в
сторону медный диск маятника в старинных стоячих часах, но и
весь важный порядок этой богатой, просторной квартиры, это
выжидательное молчание приемной, где никто не смел сделать
лишнего вздоха, и все они думали, что это какая-то совсем
особенна
пупком был впалый, выпуклый треугольник темных красивых волос
под ним соответствовал обилию темных волос на голове. Она
вынула шпильки, волосы густо упали на ее худую спину в
выступающих позвонках. Она наклонилась, чтобы поднять спадающие
чулки, -- маленькие груди с озябшими, сморщившимися коричневыми
сосками повисли тощими грушками, прелестными в своей бедности.
И он заставил ее испытать то крайнее бесстыдство, которое так
не к лицу было ей и потому так возбуждало его жалостью,
нежностью, страстью... Между планок оконной решетки, косо
торчавших вверх, ничего не могло быть видно, но она с
восторженным ужасом косилась на них, слышала беспечный говор и
шаги проходящих по палубе под самым окном, и это еще страшнее
увеличивало восторг ее развратности. О, как близко говорят и
идут -- и никому и в голову не приходит, что делается на шаг от
них, в этой белой каюте!
Потом он ее, как мертвую, положил на койку. Сжав зубы, она
лежала с закрытыми глазами и уже со скорбным успокоением на
побледневшем и совсем молодом лице.
Перед вечером, когда пароход причалил там, где ей нужно
было сходить, она стояла возле него тихая, с опущенными
ресницами. Он поцеловал ее холодную ручку с той любовью, что
остается где-то в сердце на всю жизнь, и она, не оглядываясь,
побежала вниз по сходням в грубую толпу на пристани.
5 октября 1940
ЗОЙКА И ВАЛЕРИЯ
Зимой Левицкий проводил все свое свободное время в
московской квартире Данилевских, летом стал приезжать к ним на
дачу в сосновых лесах по Казанской дороге.
Он перешел на пятый курс, ему было двадцать четыре года,
но у Данилевских только сам доктор говорил ему "коллега", а все
остальные звали его Жоржем и Жоржиком. По причине одиночества и
влюбчивости, он постоянно привязывался к какому-нибудь
знакомому дому, скоро становился в нем своим человеком, гостем
изо дня в день и даже с утра до вечера, если позволяли занятия,
-- теперь стал он таким у Данилевских. И тут не только хозяйка,
но даже дети, очень полная Зойка и ушастый Гришка, обращались с
ним, как с каким-нибудь дальним и бездомным родственником. Был
он с виду прост и добр, услужлив и неразговорчив, хотя с
большой готовностью отзывался на всякое слово, обращенное к
нему.
Пациентам Данилевского отворяла дверь пожилая женщина в
больничном платье, они входили в просторную прихожую, устланную
коврами и обставленную тяжелой старинной мебелью, и женщина
надевала очки, с карандашом в руке строго смотрела в свой
дневник и одним назначала день и час будущего приема, а других
вводила в высокие двери приемной, и там они долго ждали вызова
в соседний кабинет, на допрос и осмотр к молодому ассистенту в
сахарно-белом халате, и только уже после этого попадали к
самому Данилевскому, в его большой кабинет с высоким одром у
задней стены, на который он заставлял некоторых из них влезать
и ложиться в самой жалкой и неловкой от страха позе: пациентов
все смущало -- не только ассистент и женщина в прихожей, где с
такой гробовой медлительностью, блистая, ходил из стороны в
сторону медный диск маятника в старинных стоячих часах, но и
весь важный порядок этой богатой, просторной квартиры, это
выжидательное молчание приемной, где никто не смел сделать
лишнего вздоха, и все они думали, что это какая-то совсем
особенна