акают.
-- Все мечтала! -- ответила она бойко, совсем
несоответственно всему своему виду.
-- О чем же это?
-- Мало ли о чем?
-- Ой, смотрите! "Так тонут маленькие дети, купаясь летнею
порой, чеченец ходит за рекой".
-- Вот чеченца-то я и жду! -- ответила она с той же
веселой бойкостью.
-- Пойдем лучше водку пить и уху есть, -- сказал он,
думая: ей и завтракать-то, верно, не на что.
Она кокетливо затопала ногами:
-- Да, да, водки, водки! Чертов холод!
И они скорым шагом пошли в столовую первого класса, она
впереди, он за нею, уже с некоторой жадностью осматривая ее.
Он вспоминал о ней ночью. Вчера, случайно заговорив с ней
и познакомившись у борта парохода, подходившего в сумерки к
какому-то черному высокому берегу, под которым уже рассыпаны
были огни, он потом посидел с ней на палубе, на длинной лавке,
идущей вдоль кают первого класса, под их окнами с белыми
сквозными ставнями, но посидел мало и ночью жалел об этом. К
удивлению своему, он ночью понял, что уже хотел ее. Почему? По
привычке дорожного влечения к случайным и неизвестным
спутницам? Теперь, сидя с ней в столовой, чокаясь рюмками под
холодную зернистую икру с горячим калачом, он уже знал, почему
так влечет его она, и нетерпеливо ждал доведения дела до конца.
Оттого, что все это -- и водка и ее развязность -- было в
удивительном противоречии с ней, он внутренне волновался все
больше.
-- Ну-с, еще по единой, и шабаш! -- говорит он.
-- И правда шабаш, -- отвечает она в тон ему. -- А
замечательная водка!
Конечно, она тронула его тем, что так растерялась вчера,
когда он назвал ей свое имя, поражена была неожиданным
знакомством с известным писателем, -- чувствовать и видеть эту
растерянность было, как всегда, приятно, это всегда располагает
к женщине, если она не совсем дурна и глупа, сразу создает
некоторую интимность между тобой и ею, дает смелость в
обращении с нею и уже как бы некоторое право на нее. Но не одно
это возбуждало его: он, видимо, поразил ее и как мужчина, а она
его тронула именно всей своей бедностью и простосердечностью.
Он уже усвоил себе бесцеремонность с поклонницами, легкий и
скорый переход от первых минут знакомства с ними к вольности
обращения, якобы артистического, и эту наигранную простоту
расспросов: кто вы такая? откуда? замужняя или нет? Так
расспрашивал он и вчера -- глядел в сумрак вечера на
разноцветные огни на бакенах, длинно отражавшиеся в темнеющей
воде вокруг парохода на красно горевший костер на плотах,
чувствовал гранах дымка оттуда, думая: "Это надо запомнить -- в
этом дымке тотчас чудится запах ухи", -- и расспрашивал:
-- Можно узнать, как зовут?
Она быстро сказала свое имя-отчество.
-- Возвращаетесь откуда-нибудь домой?
-- Была в Свияжске у сестры, у нее внезапно умер муж, и
она, понимаете, осталась в ужасном положении...
Она сперва так смущалась, что все смотрела куда-то вдаль.
Потом стала отвечать смелее.
-- А вы тоже замужем?
Она начала странно усмехаться:
-- Замужем. И, увы, уже не первый год...
-- Почему увы?
-- Выскочила по глупости чересчур рано. Не успеешь
оглянуться, как жизнь пройдет!
-- Ну, до этого еще далеко.
-- Увы, недалеко! А я еще ничего, ничего не испытала в
жизни!
-- Еще не
-- Все мечтала! -- ответила она бойко, совсем
несоответственно всему своему виду.
-- О чем же это?
-- Мало ли о чем?
-- Ой, смотрите! "Так тонут маленькие дети, купаясь летнею
порой, чеченец ходит за рекой".
-- Вот чеченца-то я и жду! -- ответила она с той же
веселой бойкостью.
-- Пойдем лучше водку пить и уху есть, -- сказал он,
думая: ей и завтракать-то, верно, не на что.
Она кокетливо затопала ногами:
-- Да, да, водки, водки! Чертов холод!
И они скорым шагом пошли в столовую первого класса, она
впереди, он за нею, уже с некоторой жадностью осматривая ее.
Он вспоминал о ней ночью. Вчера, случайно заговорив с ней
и познакомившись у борта парохода, подходившего в сумерки к
какому-то черному высокому берегу, под которым уже рассыпаны
были огни, он потом посидел с ней на палубе, на длинной лавке,
идущей вдоль кают первого класса, под их окнами с белыми
сквозными ставнями, но посидел мало и ночью жалел об этом. К
удивлению своему, он ночью понял, что уже хотел ее. Почему? По
привычке дорожного влечения к случайным и неизвестным
спутницам? Теперь, сидя с ней в столовой, чокаясь рюмками под
холодную зернистую икру с горячим калачом, он уже знал, почему
так влечет его она, и нетерпеливо ждал доведения дела до конца.
Оттого, что все это -- и водка и ее развязность -- было в
удивительном противоречии с ней, он внутренне волновался все
больше.
-- Ну-с, еще по единой, и шабаш! -- говорит он.
-- И правда шабаш, -- отвечает она в тон ему. -- А
замечательная водка!
Конечно, она тронула его тем, что так растерялась вчера,
когда он назвал ей свое имя, поражена была неожиданным
знакомством с известным писателем, -- чувствовать и видеть эту
растерянность было, как всегда, приятно, это всегда располагает
к женщине, если она не совсем дурна и глупа, сразу создает
некоторую интимность между тобой и ею, дает смелость в
обращении с нею и уже как бы некоторое право на нее. Но не одно
это возбуждало его: он, видимо, поразил ее и как мужчина, а она
его тронула именно всей своей бедностью и простосердечностью.
Он уже усвоил себе бесцеремонность с поклонницами, легкий и
скорый переход от первых минут знакомства с ними к вольности
обращения, якобы артистического, и эту наигранную простоту
расспросов: кто вы такая? откуда? замужняя или нет? Так
расспрашивал он и вчера -- глядел в сумрак вечера на
разноцветные огни на бакенах, длинно отражавшиеся в темнеющей
воде вокруг парохода на красно горевший костер на плотах,
чувствовал гранах дымка оттуда, думая: "Это надо запомнить -- в
этом дымке тотчас чудится запах ухи", -- и расспрашивал:
-- Можно узнать, как зовут?
Она быстро сказала свое имя-отчество.
-- Возвращаетесь откуда-нибудь домой?
-- Была в Свияжске у сестры, у нее внезапно умер муж, и
она, понимаете, осталась в ужасном положении...
Она сперва так смущалась, что все смотрела куда-то вдаль.
Потом стала отвечать смелее.
-- А вы тоже замужем?
Она начала странно усмехаться:
-- Замужем. И, увы, уже не первый год...
-- Почему увы?
-- Выскочила по глупости чересчур рано. Не успеешь
оглянуться, как жизнь пройдет!
-- Ну, до этого еще далеко.
-- Увы, недалеко! А я еще ничего, ничего не испытала в
жизни!
-- Еще не