гу было много красного перцу, -- старуха
кивнула девочке головой, и, когда та, схватив кувшин, мелькнула
вон из кухни в ее отворенную дверь, в темные сени, где медленно
плыли и сказочно вспыхивали светляки, он вынул из-за пазухи
пачку папирос, закурил и кинул все так же кратко:
-- Внучка?
-- Племянница, сирота, -- стала кричать старуха и
пустилась в рассказ о том, что она так любила покойного брата,
отца девочки, что ради него осталась в девушках, что это ему
принадлежал этот постоялый двор, что его жена умерла уже
двенадцать лет тому назад, а он сам восемь и все завещал в
пожизненное владение ей, старухе, что дела стали очень плохи в
этом совсем опустевшем городке...
Марокканец, затягиваясь папиросой, слушал рассеянно, думая
что-то свое. Девочка вбежала с полным кувшином, он, взглянув на
нее, так крепко затянулся окурком, что обжег кончики острых
черных пальцев, поспешно закурил новую папиросу и раздельно
сказал, обращаясь к старухе, глухоту которой уже заметил:
-- Мне будет очень приятно, если твоя племянница сама
нальет мне вина.
-- Это не ее дело, -- отрезала старуха, легко переходившая
от болтливости к резкой краткости, и стала сердито кричать:
-- Уже поздно, допивай вино и иди спать, она сейчас будет
стелить тебе постель в верхней комнате.
Девочка оживленно блеснула глазами и, не дожидаясь
приказания, опять выскочила вон, быстро затопала по лестнице
наверх.
-- А вы обе где спите? -- спросил марокканец и слегка
сдвинул феску с потного лба.
-- Тоже наверху?
Старуха закричала, что там слишком жарко летом, что когда
нет постояльцев, -- а их теперь почти никогда нет! -- они спят
в другой нижней половине дома, -- вот тут, напротив, -- указала
она рукой в сени и опять пустилась в жалобы на плохие дела и на
то, что все стало очень дорого и что поэтому поневоле
приходится брать дорого и с проезжих...
-- Я завтра уеду рано, -- сказал марокканец, уже явно не
слушая ее. -- А утром ты дашь мне только кофе. Значит, ты
можешь теперь же счесть, сколько с меня следует, и я сейчас же
расплачусь с тобой. -- Посмотрим только, где у меня мелкие
деньги, -- прибавил он и вынул из-под бурнуса мешочек из
красной мягкой кожи, развязал, растянул ремешок, который
стягивал его отверстие, высыпал на стол кучку золотых монет и
сделал вид, что внимательно считает их, а старуха даже
привстала со скамьи возле очага, глядя на монеты округлившимися
глазами.
Наверху было темно и очень жарко. Девочка отворила дверь в
душную, горячую темноту, в которой остро светились щели
ставней, закрытых за двумя такими же маленькими, как и внизу,
окнами, ловко вильнула в темноте мимо круглого стола посреди
комнаты, отворила окно и, толкнув, распахнула ставни на сияющую
лунную ночь, на огромное светлое небо с редкими звездами. Стало
легче дышать, стал слышен поток в долине. Девочка высунулась из
окна, чтобы взглянуть на луну, не видную из комнаты, стоявшую
все еще очень высоко, потом взглянула вниз: внизу стояла и,
подняв морду, глядела на нее собака, приблудным щенком
забежавшая откуда-то лет пять тому назад на постоялый двор,
выросшая на ее глазах и привязавшаяся к ней с той преданностью,
на которую способны только собаки.
-- Негра, -- шепотом сказала девочка, -- почему ты не
спишь?
Собака слабо взвиз
кивнула девочке головой, и, когда та, схватив кувшин, мелькнула
вон из кухни в ее отворенную дверь, в темные сени, где медленно
плыли и сказочно вспыхивали светляки, он вынул из-за пазухи
пачку папирос, закурил и кинул все так же кратко:
-- Внучка?
-- Племянница, сирота, -- стала кричать старуха и
пустилась в рассказ о том, что она так любила покойного брата,
отца девочки, что ради него осталась в девушках, что это ему
принадлежал этот постоялый двор, что его жена умерла уже
двенадцать лет тому назад, а он сам восемь и все завещал в
пожизненное владение ей, старухе, что дела стали очень плохи в
этом совсем опустевшем городке...
Марокканец, затягиваясь папиросой, слушал рассеянно, думая
что-то свое. Девочка вбежала с полным кувшином, он, взглянув на
нее, так крепко затянулся окурком, что обжег кончики острых
черных пальцев, поспешно закурил новую папиросу и раздельно
сказал, обращаясь к старухе, глухоту которой уже заметил:
-- Мне будет очень приятно, если твоя племянница сама
нальет мне вина.
-- Это не ее дело, -- отрезала старуха, легко переходившая
от болтливости к резкой краткости, и стала сердито кричать:
-- Уже поздно, допивай вино и иди спать, она сейчас будет
стелить тебе постель в верхней комнате.
Девочка оживленно блеснула глазами и, не дожидаясь
приказания, опять выскочила вон, быстро затопала по лестнице
наверх.
-- А вы обе где спите? -- спросил марокканец и слегка
сдвинул феску с потного лба.
-- Тоже наверху?
Старуха закричала, что там слишком жарко летом, что когда
нет постояльцев, -- а их теперь почти никогда нет! -- они спят
в другой нижней половине дома, -- вот тут, напротив, -- указала
она рукой в сени и опять пустилась в жалобы на плохие дела и на
то, что все стало очень дорого и что поэтому поневоле
приходится брать дорого и с проезжих...
-- Я завтра уеду рано, -- сказал марокканец, уже явно не
слушая ее. -- А утром ты дашь мне только кофе. Значит, ты
можешь теперь же счесть, сколько с меня следует, и я сейчас же
расплачусь с тобой. -- Посмотрим только, где у меня мелкие
деньги, -- прибавил он и вынул из-под бурнуса мешочек из
красной мягкой кожи, развязал, растянул ремешок, который
стягивал его отверстие, высыпал на стол кучку золотых монет и
сделал вид, что внимательно считает их, а старуха даже
привстала со скамьи возле очага, глядя на монеты округлившимися
глазами.
Наверху было темно и очень жарко. Девочка отворила дверь в
душную, горячую темноту, в которой остро светились щели
ставней, закрытых за двумя такими же маленькими, как и внизу,
окнами, ловко вильнула в темноте мимо круглого стола посреди
комнаты, отворила окно и, толкнув, распахнула ставни на сияющую
лунную ночь, на огромное светлое небо с редкими звездами. Стало
легче дышать, стал слышен поток в долине. Девочка высунулась из
окна, чтобы взглянуть на луну, не видную из комнаты, стоявшую
все еще очень высоко, потом взглянула вниз: внизу стояла и,
подняв морду, глядела на нее собака, приблудным щенком
забежавшая откуда-то лет пять тому назад на постоялый двор,
выросшая на ее глазах и привязавшаяся к ней с той преданностью,
на которую способны только собаки.
-- Негра, -- шепотом сказала девочка, -- почему ты не
спишь?
Собака слабо взвиз