все сидели и угощались как ни в чем не бывало, хотя в тени
войлочного шатра стояла адски горячая духота и смотреть в его
широко раскрытые полы было просто страшно: пески вдали так
сверкали, что, казалось, на глазах плавились. Шейх за каждым
словом говорил мне: хаваджа, господин, а я ему: почтеннейший
шейх бедави (то есть сын пустыни, бедуин)... Кстати, знаете ли
вы, как по-арабски называется Иордан? Очень просто: Шариат, что
значит всего-навсего водопой.
Аид был лет пятидесяти, невысок, широк в кости, худ и
очень крепок; лицо -- обожженный кирпич, глаза прозрачные,
серые, пронзительные; медная борода с проседью, жесткая,
небольшая, подстриженная, и такие же подстриженные усы, --
бедуины то и другое всегда подстригают; обут, как все, в
толстые подкованные башмаки. Когда он был у меня в Иерусалиме,
на поясе у него был кинжал, в руках длинная винтовка.
Я увидал его племянницу в тот самый день, когда сидел у
него в шатре уже "как друг"; она прошла мимо шатра, держась
прямо, неся на голове большую жестянку с водой, придерживая ее
правой рукою. Не знаю, сколько лет ей было, думаю, что не
больше восемнадцати, узнал впоследствии одно -- четыре года
перед тем она была замужем, а в тот год овдовела, не имев
детей, и перешла в шатер дяди, будучи сиротой и очень бедной.
"Оглянись, оглянись, Суламифь!" -- подумал я. (Ведь Суламифь
была, верно, похожа на нее: "Девы иерусалимские, черна я и
прекрасна".) И, проходя мимо шатра, она слегка повернула
голову, повела на меня глазами: глаза эти были необыкновенно
темные, таинственные, лицо почти черное, губы лиловые, крупные
-- в ту минуту они больше всего поразили меня... Впрочем, одни
ли они! Поразило все: удивительная рука, обнажившаяся до плеча,
державшая на голове жестянку, медленные, извилистые движения
тела под длинной кубовой рубахой, полные груди, поднимавшие эту
рубаху... И нужно же было случиться так, что вскоре после этого
я встретил ее в Иерусалиме у Яффских ворот! Она шла в толпе
навстречу мне и на этот раз несла на голове что-то завернутое в
холст. Увидав меня, приостановилась. Я кинулся к ней.
-- Ты узнала меня?
Она слегка потрепала свободной левой рукой по плечу меня,
усмехнулась:
-- Узнала, хаваджа.
-- Что это ты несешь?
-- Козий сыр несу.
-- Кому?
-- Всем.
-- Значит, продавать? Так неси его ко мне.
-- Куда?
-- Да вот сюда, в гостиницу...
Я жил как раз у Яффских ворот, в узком высоком доме,
слитом с другими домами, по левую сторону той небольшой
площади, от которой идет ступенчатая "Улица царя Давида" --
темный, крытый где холстами, а где древними каменными сводами
ход между такими же древними мастерскими и лавками. И она без
всякой робости пошла впереди меня по крутой и тесной каменной
лестнице этого дома, слегка откинувшись, свободно напрягая свое
извивающееся тело, настолько обнажив правую руку, державшую на
голове на кубовом платке круг сыру в холсте, что видны были
густые черные волосы ее подмышки. На одном повороте лестницы
она приостановилась: там, глубоко внизу за узким окном, виден
был древний "Водоем пророка Иезекииля", зеленоватая вода
которого лежала, как в колодце, в квадрате соседних сплошных
домовых стен с решетчатыми окошечками, -- та самая вода, в
которой купалась Вирсафия, жена Урия, наготой своей плен
войлочного шатра стояла адски горячая духота и смотреть в его
широко раскрытые полы было просто страшно: пески вдали так
сверкали, что, казалось, на глазах плавились. Шейх за каждым
словом говорил мне: хаваджа, господин, а я ему: почтеннейший
шейх бедави (то есть сын пустыни, бедуин)... Кстати, знаете ли
вы, как по-арабски называется Иордан? Очень просто: Шариат, что
значит всего-навсего водопой.
Аид был лет пятидесяти, невысок, широк в кости, худ и
очень крепок; лицо -- обожженный кирпич, глаза прозрачные,
серые, пронзительные; медная борода с проседью, жесткая,
небольшая, подстриженная, и такие же подстриженные усы, --
бедуины то и другое всегда подстригают; обут, как все, в
толстые подкованные башмаки. Когда он был у меня в Иерусалиме,
на поясе у него был кинжал, в руках длинная винтовка.
Я увидал его племянницу в тот самый день, когда сидел у
него в шатре уже "как друг"; она прошла мимо шатра, держась
прямо, неся на голове большую жестянку с водой, придерживая ее
правой рукою. Не знаю, сколько лет ей было, думаю, что не
больше восемнадцати, узнал впоследствии одно -- четыре года
перед тем она была замужем, а в тот год овдовела, не имев
детей, и перешла в шатер дяди, будучи сиротой и очень бедной.
"Оглянись, оглянись, Суламифь!" -- подумал я. (Ведь Суламифь
была, верно, похожа на нее: "Девы иерусалимские, черна я и
прекрасна".) И, проходя мимо шатра, она слегка повернула
голову, повела на меня глазами: глаза эти были необыкновенно
темные, таинственные, лицо почти черное, губы лиловые, крупные
-- в ту минуту они больше всего поразили меня... Впрочем, одни
ли они! Поразило все: удивительная рука, обнажившаяся до плеча,
державшая на голове жестянку, медленные, извилистые движения
тела под длинной кубовой рубахой, полные груди, поднимавшие эту
рубаху... И нужно же было случиться так, что вскоре после этого
я встретил ее в Иерусалиме у Яффских ворот! Она шла в толпе
навстречу мне и на этот раз несла на голове что-то завернутое в
холст. Увидав меня, приостановилась. Я кинулся к ней.
-- Ты узнала меня?
Она слегка потрепала свободной левой рукой по плечу меня,
усмехнулась:
-- Узнала, хаваджа.
-- Что это ты несешь?
-- Козий сыр несу.
-- Кому?
-- Всем.
-- Значит, продавать? Так неси его ко мне.
-- Куда?
-- Да вот сюда, в гостиницу...
Я жил как раз у Яффских ворот, в узком высоком доме,
слитом с другими домами, по левую сторону той небольшой
площади, от которой идет ступенчатая "Улица царя Давида" --
темный, крытый где холстами, а где древними каменными сводами
ход между такими же древними мастерскими и лавками. И она без
всякой робости пошла впереди меня по крутой и тесной каменной
лестнице этого дома, слегка откинувшись, свободно напрягая свое
извивающееся тело, настолько обнажив правую руку, державшую на
голове на кубовом платке круг сыру в холсте, что видны были
густые черные волосы ее подмышки. На одном повороте лестницы
она приостановилась: там, глубоко внизу за узким окном, виден
был древний "Водоем пророка Иезекииля", зеленоватая вода
которого лежала, как в колодце, в квадрате соседних сплошных
домовых стен с решетчатыми окошечками, -- та самая вода, в
которой купалась Вирсафия, жена Урия, наготой своей плен