лбу, в
эспадрильях на босу ногу, в легоньком платьице цвета блеклой
глицинии, поднялась лежавшая у порога огромная черная собака с
гладкой шерстью и короткими, торчком стоящими ушами. Марокканец
спешился возле порога, и собака тотчас вся подалась вперед,
сверкнув глазами и словно с омерзением оскалив белые страшные
зубы. Марокканец взмахнул плетью, но девочка его предупредила:
-- Негра! -- звонко крикнула она в испуге, -- что с тобой?
И собака, опустив голову, медленно отошла и легла, мордой
к стене дома.
Марокканец сказал на дурном испанском языке приветствие и
стал спрашивать, есть ли в городе кузнец, -- завтра нужно
осмотреть копыто лошади, -- где можно поставить ее на ночь и
найдется ли корм для нее, а для него какой-нибудь ужин? Девочка
с живым любопытством смотрела на его большой рост и небольшое,
очень смуглое лицо, изъеденное оспой, опасливо косилась на
черную собаку, лежавшую смирно, но как будто обиженно, старуха,
тугая на ухо, поспешно отвечала крикливым голосом: кузнец есть,
работник спит на скотном дворе рядом с домом, но она сейчас его
разбудит и отпустит корму для лошади, что же до кушанья, то
пусть гость не взыщет: можно сжарить яичницу с салом, но от
ужина осталось только немного холодных бобов да рагу из
овощей... И через полчаса, управившись с лошадью при помощи
работника, вечно пьяного старика, марокканец уже сидел за
столом в кухне, жадно ел и жадно пил желтоватое белое вино.
Дом постоялого двора был старинный. Нижний этаж его
делился длинными сенями, в конце которых была крутая лестница в
верхний этаж, на две половины: налево просторная, низкая
комната с нарами для простоте люда, направо такая же
просторная, низкая кухня и вместе с тем столовая, вся по
потолку и по стенам густо закопченная дымом, с маленькими и
очень глубокими по причине очень толстых стен окнами, с очагом
в дальнем углу, с грубыми голыми столами и скамьями возле них,
скользкими от времени, с каменным неровным полом. В ней горела
керосиновая лампа, свисавшая с потолка на почерневшей железной
цепи, пахло топкой и горелым салом, -- старуха развела на очаге
огонь, разогрела прокисшее рагу и жарила для гостя яичницу,
пока он ел холодные бобы, политые уксусом и зеленым оливковым
маслом. Он не разделся, не снял бурнуса, сидел, широко
расставив ноги, обутые в толстые кожаные башмаки, над которыми
были узко схвачены по щиколке широкие штаны из той же белой
шерсти. И девочка, помогая старухе и прислуживая ему, то и дело
пугалась от его быстрых, внезапных взглядов на нее, от его
синеватых белков, выделявшихся на сухом и рябом темном лице с
узкими губами. Он и без того был страшен ей. Очень высокий
ростом, он был широк от бурнуса, и тем меньше казалась его
голова в феске. По углам его верхней губы курчавились жесткие
черные волосы. Курчавились такие же кое-где и на подбородке.
Голова была слегка откинута назад, отчего особенно торчал
крупный кадык в оливковой коже. На тонких, почти черных пальцах
белели серебряные кольца. Он ел, пил и все время молчал.
Когда старуха, разогрев рагу и сжарив яичницу, утомленно
села на скамью возле потухшего очага и крикливо спросила его,
откуда и куда он едет, он гортанно кинул в ответ только одно
слово:
-- Далеко.
Съевши рагу и яичницу, он помотал уже пустым винным
кувшином, -- в ра
эспадрильях на босу ногу, в легоньком платьице цвета блеклой
глицинии, поднялась лежавшая у порога огромная черная собака с
гладкой шерстью и короткими, торчком стоящими ушами. Марокканец
спешился возле порога, и собака тотчас вся подалась вперед,
сверкнув глазами и словно с омерзением оскалив белые страшные
зубы. Марокканец взмахнул плетью, но девочка его предупредила:
-- Негра! -- звонко крикнула она в испуге, -- что с тобой?
И собака, опустив голову, медленно отошла и легла, мордой
к стене дома.
Марокканец сказал на дурном испанском языке приветствие и
стал спрашивать, есть ли в городе кузнец, -- завтра нужно
осмотреть копыто лошади, -- где можно поставить ее на ночь и
найдется ли корм для нее, а для него какой-нибудь ужин? Девочка
с живым любопытством смотрела на его большой рост и небольшое,
очень смуглое лицо, изъеденное оспой, опасливо косилась на
черную собаку, лежавшую смирно, но как будто обиженно, старуха,
тугая на ухо, поспешно отвечала крикливым голосом: кузнец есть,
работник спит на скотном дворе рядом с домом, но она сейчас его
разбудит и отпустит корму для лошади, что же до кушанья, то
пусть гость не взыщет: можно сжарить яичницу с салом, но от
ужина осталось только немного холодных бобов да рагу из
овощей... И через полчаса, управившись с лошадью при помощи
работника, вечно пьяного старика, марокканец уже сидел за
столом в кухне, жадно ел и жадно пил желтоватое белое вино.
Дом постоялого двора был старинный. Нижний этаж его
делился длинными сенями, в конце которых была крутая лестница в
верхний этаж, на две половины: налево просторная, низкая
комната с нарами для простоте люда, направо такая же
просторная, низкая кухня и вместе с тем столовая, вся по
потолку и по стенам густо закопченная дымом, с маленькими и
очень глубокими по причине очень толстых стен окнами, с очагом
в дальнем углу, с грубыми голыми столами и скамьями возле них,
скользкими от времени, с каменным неровным полом. В ней горела
керосиновая лампа, свисавшая с потолка на почерневшей железной
цепи, пахло топкой и горелым салом, -- старуха развела на очаге
огонь, разогрела прокисшее рагу и жарила для гостя яичницу,
пока он ел холодные бобы, политые уксусом и зеленым оливковым
маслом. Он не разделся, не снял бурнуса, сидел, широко
расставив ноги, обутые в толстые кожаные башмаки, над которыми
были узко схвачены по щиколке широкие штаны из той же белой
шерсти. И девочка, помогая старухе и прислуживая ему, то и дело
пугалась от его быстрых, внезапных взглядов на нее, от его
синеватых белков, выделявшихся на сухом и рябом темном лице с
узкими губами. Он и без того был страшен ей. Очень высокий
ростом, он был широк от бурнуса, и тем меньше казалась его
голова в феске. По углам его верхней губы курчавились жесткие
черные волосы. Курчавились такие же кое-где и на подбородке.
Голова была слегка откинута назад, отчего особенно торчал
крупный кадык в оливковой коже. На тонких, почти черных пальцах
белели серебряные кольца. Он ел, пил и все время молчал.
Когда старуха, разогрев рагу и сжарив яичницу, утомленно
села на скамью возле потухшего очага и крикливо спросила его,
откуда и куда он едет, он гортанно кинул в ответ только одно
слово:
-- Далеко.
Съевши рагу и яичницу, он помотал уже пустым винным
кувшином, -- в ра