ном,
тонколикая, в белом обрусе с нашитым на него золотым крестом на
лбу, высокая, медленно, истово идущая с опущенными глазами, с
большой свечой в руке, великая княгиня; а за нею тянулась такая
же белая вереница поющих, с огоньками свечек у лиц, инокинь или
сестер, -- уж не знаю, кто были они и куда шли. Я почему-то
очень внимательно смотрел на них. И вот одна из идущих
посередине вдруг подняла голову, крытую белым платом, загородив
свечку рукой, устремила взгляд темных глаз в темноту, будто как
раз на меня... Что она могла видеть в темноте, как могла она
почувствовать мое присутствие? Я повернулся и тихо вышел из
ворот.
12 мая 1944
ЧАСОВНЯ
Летний жаркий день, в поле, за садом старой усадьбы, давно
заброшенное кладбище, -- бугры в высоких цветах и травах и
одинокая, вся дико заросшая цветами и травами, крапивой и
татарником, разрушающаяся кирпичная часовня. Дети из усадьбы,
сидя под часовней на корточках, зоркими глазами заглядывают в
узкое и длинное разбитое окно на уровне земли. Там ничего не
видно, оттуда только холодно дует. Везде светло и жарко, а там
темно и холодно: там, в железных ящиках, лежат какие-то дедушки
и бабушки и еще какой-то дядя, который сам себя застрелил. Все
это очень интересно и удивительно: у нас тут солнце, цветы,
травы, мухи, шмели, бабочки, мы можем играть, бегать, нам
жутко, но и весело сидеть на корточках, а они всегда лежат там
в темноте, как ночью, в толстых и холодных железных ящиках;
дедушки и бабушки все старые, а дядя еще молодой...
-- А зачем он себя застрелил?
-- Он был очень влюблен, а когда очень влюблен, всегда
стреляют себя...
В синем море неба островами стоят кое-где белые прекрасные
облака, теплый ветер с поля несет сладкий запах цветущей ржи. И
чем жарче и радостней печет солнце, тем холоднее дует из тьмы,
из окна.
2 июля 1944
ВЕСНОЙ, В ИУДЕЕ
-- Эти далекие дни в Иудее, сделавшие меня на всю жизнь
хромым, калекой, были в самую счастливую пору моей молодости,
-- говорил высокий, стройный человек, желтоватый лицом, с
карими блестящими глазами и короткими, мелко-курчавыми
серебряными волосами, ходивший всегда с костылем по причине не
сгибавшейся в колене левой ноги. -- Я участвовал тогда в
небольшой экспедиции, имевшей целью исследование восточных
берегов Мертвого моря, легендарных мест Содома и Гоморры, жил в
Иерусалиме, поджидая своих спутников, задержавшихся в
Константинополе, и совершая поездки в одну из бедуинских
стоянок по дороге в Иерихон, к шейху Аиду, которого мне
рекомендовали иерусалимские археологи и который взялся
оборудовать все нужное для нашей экспедиции и лично вести се. В
первый раз я съездил к нему для переговоров с проводником, на
другой день он сам приехал ко мне в Иерусалим; потом я стал
ездить в его стоянку один, купив у него же чудесную верховую
кобылку, -- стал ездить даже не в меру часто... Была весна,
Иудея тонула в радостном солнечном блеске, вспоминалась "Песнь
Песней"; "Зима уже прошла, цветы показались на земле, время
песен настало, голос горлицы слышен, виноградные лозы,
расцветая, издают благоухание..." Там, на этом древнем пути к
Иерихону, в каменистой Иудейской пустыне, все, как всегда, было
мертво, дико, голо, слепило зноем и песками. Но и там, в эти
светоносные весенние дни, все каз
тонколикая, в белом обрусе с нашитым на него золотым крестом на
лбу, высокая, медленно, истово идущая с опущенными глазами, с
большой свечой в руке, великая княгиня; а за нею тянулась такая
же белая вереница поющих, с огоньками свечек у лиц, инокинь или
сестер, -- уж не знаю, кто были они и куда шли. Я почему-то
очень внимательно смотрел на них. И вот одна из идущих
посередине вдруг подняла голову, крытую белым платом, загородив
свечку рукой, устремила взгляд темных глаз в темноту, будто как
раз на меня... Что она могла видеть в темноте, как могла она
почувствовать мое присутствие? Я повернулся и тихо вышел из
ворот.
12 мая 1944
ЧАСОВНЯ
Летний жаркий день, в поле, за садом старой усадьбы, давно
заброшенное кладбище, -- бугры в высоких цветах и травах и
одинокая, вся дико заросшая цветами и травами, крапивой и
татарником, разрушающаяся кирпичная часовня. Дети из усадьбы,
сидя под часовней на корточках, зоркими глазами заглядывают в
узкое и длинное разбитое окно на уровне земли. Там ничего не
видно, оттуда только холодно дует. Везде светло и жарко, а там
темно и холодно: там, в железных ящиках, лежат какие-то дедушки
и бабушки и еще какой-то дядя, который сам себя застрелил. Все
это очень интересно и удивительно: у нас тут солнце, цветы,
травы, мухи, шмели, бабочки, мы можем играть, бегать, нам
жутко, но и весело сидеть на корточках, а они всегда лежат там
в темноте, как ночью, в толстых и холодных железных ящиках;
дедушки и бабушки все старые, а дядя еще молодой...
-- А зачем он себя застрелил?
-- Он был очень влюблен, а когда очень влюблен, всегда
стреляют себя...
В синем море неба островами стоят кое-где белые прекрасные
облака, теплый ветер с поля несет сладкий запах цветущей ржи. И
чем жарче и радостней печет солнце, тем холоднее дует из тьмы,
из окна.
2 июля 1944
ВЕСНОЙ, В ИУДЕЕ
-- Эти далекие дни в Иудее, сделавшие меня на всю жизнь
хромым, калекой, были в самую счастливую пору моей молодости,
-- говорил высокий, стройный человек, желтоватый лицом, с
карими блестящими глазами и короткими, мелко-курчавыми
серебряными волосами, ходивший всегда с костылем по причине не
сгибавшейся в колене левой ноги. -- Я участвовал тогда в
небольшой экспедиции, имевшей целью исследование восточных
берегов Мертвого моря, легендарных мест Содома и Гоморры, жил в
Иерусалиме, поджидая своих спутников, задержавшихся в
Константинополе, и совершая поездки в одну из бедуинских
стоянок по дороге в Иерихон, к шейху Аиду, которого мне
рекомендовали иерусалимские археологи и который взялся
оборудовать все нужное для нашей экспедиции и лично вести се. В
первый раз я съездил к нему для переговоров с проводником, на
другой день он сам приехал ко мне в Иерусалим; потом я стал
ездить в его стоянку один, купив у него же чудесную верховую
кобылку, -- стал ездить даже не в меру часто... Была весна,
Иудея тонула в радостном солнечном блеске, вспоминалась "Песнь
Песней"; "Зима уже прошла, цветы показались на земле, время
песен настало, голос горлицы слышен, виноградные лозы,
расцветая, издают благоухание..." Там, на этом древнем пути к
Иерихону, в каменистой Иудейской пустыне, все, как всегда, было
мертво, дико, голо, слепило зноем и песками. Но и там, в эти
светоносные весенние дни, все каз