кая премiя за все время ея существованiя?
-- Правда.
-- Правда ли, что ее когда-то предлагали Льву Толстому и что он от нея
отказался?
-- Неправда. Премiя никогда никому не предлагается, все дeло
присужденiя ея проходит всегда в глубочайшей тайнe.
-- Имeли ли вы связи и знакомства в Шведской Академiи?
-- Никогда и никаких.
-- За какое именно ваше произведенiе присуждена вам премiя?
-- Думаю, что за совокупность всeх моих произведенiй.
-- Вы ожидали, что вам ее присудят?
-- Я знал, что я давно в числe кандидатов, что моя кандидатура не раз
выставлялась, читал многiе лестные отзывы о моих произведенiях таких
извeстных скандинавских критиков, как Böök, Osterling, Agrell, и, слыша об
их причастности к Шведской Академiи, полагал, что они тоже расположены в мою
пользу. Но, конечно, ни в чем не был увeрен.
-- Когда обычно происходит раздача Нобелевских премiй?
-- Ежегодно в одно и то же время: десятаго декабря.
-- Так что вы поeдете в Стокгольм именно к этому сроку?
-- Даже<,> может быть, раньше: хочется поскорeе испытать удовольствiе
дальней дороги. Вeдь по своей эмигрантской безправности, по той трудности, с
которой нам, эмигрантам, приходится добывать визы, я уже тринадцать лeт 263
никуда не выeзжал за границу, лишь один раз eздил в Англiю. Это для меня,
без конца eздившаго когда-то по всему мiру, было одно из самых больших
лишенiй.
-- Вы уже бывали в скандинавских странах?
-- Нeт, никогда. Совершал, повторяю, многiя и далекiя путешествiя, но
все к востоку и к югу, сeвер же все оставлял на будущее время...
Так неожиданно понесло меня тeм стремительным потоком, который
превратился вскорe даже в нeкоторое подобiе сумасшедшаго существованiя: ни
единой свободной и спокойной минуты с утра до вечера. Наряду со всeм тeм
обычным, что ежегодно происходит вокруг каждаго Нобелевскаго лауреата, со
мной, в силу необычности моего положенiя, то есть, моей принадлежности к той
странной Россiи, которая сейчас разсeяна по всему свeту, происходило нeчто
такое, чего никогда не испытывал ни один лауреат в мiрe: рeшенiе Стокгольма
стало для всей этой Россiи, столь униженной и оскорбленной во всeх своих
чувствах, событiем истинно нацiональным...
___
В ночь с третьяго на четвертое декабря я уже далеко от Парижа.
Норд-экспресс, отдeльное купэ перваго класса -- сколько уже лeт не испытывал
я чувств, связанных со всeм этим! Далеко за полночь, мы уже в Германiи. Все
стою на площадкe вагона, который идет в поeздe послeдним. И, вырываясь из
под вагона, несется назад в блeдном лунном свeтe нeчто напоминающее Россiю:
плоскiя равнины, траурно-пестрыя от снeга, какiя-то оснeженныя деревья...
264
Утром Ганновер. Открываю глаза, поднимаю штору -- окно во льду,
замерзло. Лед и на рельсах. На людях, проходящих по платформe, мeховыя
шапки, шубы -- как давно не видал я всего этого и как, оказывается, живо
хранил в сердцe!
Вечером наш поeзд ставят на пароход "Густав V" и медленно направляют к
берегам Швецiи. Снова интервью, снова вспышки магнiя... В Швецiи мой вагон
буквально осаждается толпой фотографов и журналистов... И только поздней
ночью остаюсь я наконец опять один. За окнами чернота и бeлизна -- сплошные
черные лeса в бeлых глубоких снeгах. И все это, вмeстe с жарким теплом купе,
совсeм как ночи
-- Правда.
-- Правда ли, что ее когда-то предлагали Льву Толстому и что он от нея
отказался?
-- Неправда. Премiя никогда никому не предлагается, все дeло
присужденiя ея проходит всегда в глубочайшей тайнe.
-- Имeли ли вы связи и знакомства в Шведской Академiи?
-- Никогда и никаких.
-- За какое именно ваше произведенiе присуждена вам премiя?
-- Думаю, что за совокупность всeх моих произведенiй.
-- Вы ожидали, что вам ее присудят?
-- Я знал, что я давно в числe кандидатов, что моя кандидатура не раз
выставлялась, читал многiе лестные отзывы о моих произведенiях таких
извeстных скандинавских критиков, как Böök, Osterling, Agrell, и, слыша об
их причастности к Шведской Академiи, полагал, что они тоже расположены в мою
пользу. Но, конечно, ни в чем не был увeрен.
-- Когда обычно происходит раздача Нобелевских премiй?
-- Ежегодно в одно и то же время: десятаго декабря.
-- Так что вы поeдете в Стокгольм именно к этому сроку?
-- Даже<,> может быть, раньше: хочется поскорeе испытать удовольствiе
дальней дороги. Вeдь по своей эмигрантской безправности, по той трудности, с
которой нам, эмигрантам, приходится добывать визы, я уже тринадцать лeт 263
никуда не выeзжал за границу, лишь один раз eздил в Англiю. Это для меня,
без конца eздившаго когда-то по всему мiру, было одно из самых больших
лишенiй.
-- Вы уже бывали в скандинавских странах?
-- Нeт, никогда. Совершал, повторяю, многiя и далекiя путешествiя, но
все к востоку и к югу, сeвер же все оставлял на будущее время...
Так неожиданно понесло меня тeм стремительным потоком, который
превратился вскорe даже в нeкоторое подобiе сумасшедшаго существованiя: ни
единой свободной и спокойной минуты с утра до вечера. Наряду со всeм тeм
обычным, что ежегодно происходит вокруг каждаго Нобелевскаго лауреата, со
мной, в силу необычности моего положенiя, то есть, моей принадлежности к той
странной Россiи, которая сейчас разсeяна по всему свeту, происходило нeчто
такое, чего никогда не испытывал ни один лауреат в мiрe: рeшенiе Стокгольма
стало для всей этой Россiи, столь униженной и оскорбленной во всeх своих
чувствах, событiем истинно нацiональным...
___
В ночь с третьяго на четвертое декабря я уже далеко от Парижа.
Норд-экспресс, отдeльное купэ перваго класса -- сколько уже лeт не испытывал
я чувств, связанных со всeм этим! Далеко за полночь, мы уже в Германiи. Все
стою на площадкe вагона, который идет в поeздe послeдним. И, вырываясь из
под вагона, несется назад в блeдном лунном свeтe нeчто напоминающее Россiю:
плоскiя равнины, траурно-пестрыя от снeга, какiя-то оснeженныя деревья...
264
Утром Ганновер. Открываю глаза, поднимаю штору -- окно во льду,
замерзло. Лед и на рельсах. На людях, проходящих по платформe, мeховыя
шапки, шубы -- как давно не видал я всего этого и как, оказывается, живо
хранил в сердцe!
Вечером наш поeзд ставят на пароход "Густав V" и медленно направляют к
берегам Швецiи. Снова интервью, снова вспышки магнiя... В Швецiи мой вагон
буквально осаждается толпой фотографов и журналистов... И только поздней
ночью остаюсь я наконец опять один. За окнами чернота и бeлизна -- сплошные
черные лeса в бeлых глубоких снeгах. И все это, вмeстe с жарким теплом купе,
совсeм как ночи