eвшiй "фрак", тоже договаривался до
чудовищных нелeпостей. Но был ли болваном тот, чьи строки я только что
привел? Строки, которыя мог написать лишь самый отчаянный болван, негодяй и
лжец, котораго мало было повeсить на первой осинe даже за однe только
каверзныя кавычки в этих строках? Это писал совсeм не болван, это писал
Алексeй Сергeевич Суворин, ставшiй впослeдствiи столь извeстным, писал в
семидесятых годах. Вeдь даже злeйшiе враги считали его впослeдствiи большим
умом, большим талантом. А Чехов писал ему о его литературном вкусe даже
восторженно:
"У вас вкус литературный -- превосходный, я вeрю ему как тому, что в
небесах есть солнце". 260
Нобелевскiе дни
9 ноября 1933 года, старый добрый Прованс, старый добрый Грасс, гдe я
почти безвыeздно провел цeлых десять лeт жизни, тихiй, теплый, серенькiй
день поздней осени...
Такiе дни никогда не располагают меня к работe. Все же, как всегда, я с
утра за письменным столом. Сажусь за него и послe завтрака. Но, поглядeв в
окно и видя, что собирается дождь, чувствую: нeт, не могу. Нынче в синема
дневное представленiе -- пойду в синема.
Спускаясь с горы, на которой стоит "Бельведер", в город, гляжу на
далекiя Канны, на чуть видное в такiе дни море, на туманные хребты Эстереля
и ловлю себя на мысли:
-- Может быть, как раз сейчас, гдe-то там, на другом краю Европы,
рeшается и моя судьба...
В синема я однако опять забываю о Стокгольмe.
Когда, послe антракта, начинается какая-то веселая глупость под
названiем "Бэби", смотрю на экран с особенным интересом: играет хорошенькая
Киса Куприна, дочь Александра Ивановича. Но вот в темнотe возлe меня
какой-то осторожный шум, потом свeт ручного фонарика и кто-то трогает меня
за плечо и торжественно и взволнованно говорит вполголоса:
-- Телефон из Стокгольма... 261
И сразу обрывается вся моя прежняя жизнь. Домой я иду довольно быстро,
но не испытывая ничего, кромe сожалeнiя, что не удалось досмотрeть, как
будет играть Киса дальше, и какого-то безразличнаго недовeрiя к тому, что
мнe сообщили. Но нeт, не вeрить нельзя: издали видно, что мой всегда тихiй и
полутемный в эту пору дом, затерянный среди пустынных оливковых садов,
покрывающих горные скаты над Грассом, ярко освeщен сверху донизу. И сердце у
меня сжимается какою-то грустью... Какой-то перелом в моей жизни...
___
Весь вечер "Бельведер" полон звоном телефона, из котораго что-то
отдаленно кричат мнe какiе-то разноязычные люди чуть не из всeх столиц
Европы, оглашается звонками почтальонов, приносящих все новыя и новыя
привeтственныя телеграммы чуть не из всeх стран мiра, -- отовсюду, кромe
Россiи! -- и выдерживает первые натиски посeтителей всякаго рода, фотографов
и журналистов... Посeтители, число которых все возрастает, так что лица их
все больше сливаются передо мною, со всeх сторон жмут мнe руки, волнуясь и
поспeшно говоря одно и то же, фотографы ослeпляют меня магнiем, чтобы потом
разнести по всему свeту изображенiе какого-то блeднаго безумца, журналисты
наперебой засыпают меня допросами...
-- Как давно вы из Россiи?
-- Эмигрант с начала двадцатаго года.
-- Думаете ли вы теперь туда возвратиться?
-- Бог мой, почему же я теперь могу туда возвратиться? 262
-- Правда ли, что вы первый русскiй писатель, которому присуждена
Нобелевс
чудовищных нелeпостей. Но был ли болваном тот, чьи строки я только что
привел? Строки, которыя мог написать лишь самый отчаянный болван, негодяй и
лжец, котораго мало было повeсить на первой осинe даже за однe только
каверзныя кавычки в этих строках? Это писал совсeм не болван, это писал
Алексeй Сергeевич Суворин, ставшiй впослeдствiи столь извeстным, писал в
семидесятых годах. Вeдь даже злeйшiе враги считали его впослeдствiи большим
умом, большим талантом. А Чехов писал ему о его литературном вкусe даже
восторженно:
"У вас вкус литературный -- превосходный, я вeрю ему как тому, что в
небесах есть солнце". 260
Нобелевскiе дни
9 ноября 1933 года, старый добрый Прованс, старый добрый Грасс, гдe я
почти безвыeздно провел цeлых десять лeт жизни, тихiй, теплый, серенькiй
день поздней осени...
Такiе дни никогда не располагают меня к работe. Все же, как всегда, я с
утра за письменным столом. Сажусь за него и послe завтрака. Но, поглядeв в
окно и видя, что собирается дождь, чувствую: нeт, не могу. Нынче в синема
дневное представленiе -- пойду в синема.
Спускаясь с горы, на которой стоит "Бельведер", в город, гляжу на
далекiя Канны, на чуть видное в такiе дни море, на туманные хребты Эстереля
и ловлю себя на мысли:
-- Может быть, как раз сейчас, гдe-то там, на другом краю Европы,
рeшается и моя судьба...
В синема я однако опять забываю о Стокгольмe.
Когда, послe антракта, начинается какая-то веселая глупость под
названiем "Бэби", смотрю на экран с особенным интересом: играет хорошенькая
Киса Куприна, дочь Александра Ивановича. Но вот в темнотe возлe меня
какой-то осторожный шум, потом свeт ручного фонарика и кто-то трогает меня
за плечо и торжественно и взволнованно говорит вполголоса:
-- Телефон из Стокгольма... 261
И сразу обрывается вся моя прежняя жизнь. Домой я иду довольно быстро,
но не испытывая ничего, кромe сожалeнiя, что не удалось досмотрeть, как
будет играть Киса дальше, и какого-то безразличнаго недовeрiя к тому, что
мнe сообщили. Но нeт, не вeрить нельзя: издали видно, что мой всегда тихiй и
полутемный в эту пору дом, затерянный среди пустынных оливковых садов,
покрывающих горные скаты над Грассом, ярко освeщен сверху донизу. И сердце у
меня сжимается какою-то грустью... Какой-то перелом в моей жизни...
___
Весь вечер "Бельведер" полон звоном телефона, из котораго что-то
отдаленно кричат мнe какiе-то разноязычные люди чуть не из всeх столиц
Европы, оглашается звонками почтальонов, приносящих все новыя и новыя
привeтственныя телеграммы чуть не из всeх стран мiра, -- отовсюду, кромe
Россiи! -- и выдерживает первые натиски посeтителей всякаго рода, фотографов
и журналистов... Посeтители, число которых все возрастает, так что лица их
все больше сливаются передо мною, со всeх сторон жмут мнe руки, волнуясь и
поспeшно говоря одно и то же, фотографы ослeпляют меня магнiем, чтобы потом
разнести по всему свeту изображенiе какого-то блeднаго безумца, журналисты
наперебой засыпают меня допросами...
-- Как давно вы из Россiи?
-- Эмигрант с начала двадцатаго года.
-- Думаете ли вы теперь туда возвратиться?
-- Бог мой, почему же я теперь могу туда возвратиться? 262
-- Правда ли, что вы первый русскiй писатель, которому присуждена
Нобелевс