тотчас по
окончанiи этого торжества, их везут на банкет, который им дает Нобелевскiй
Комитет.
На банкетe предсeдательствует кронпринц.
Когда мы прieзжаем, там уже опять в сборe всe члены Академiи, весь
Королевскiй Дом и 269 двор, дипломатическiй корпус, художественный мiр
Стокгольма и прочiе приглашенные.
К столу идут в первой парe кронпринц и моя жена, которая сидит потом
рядом с ним в центрe стола.
Мое мeсто рядом с принцессой Ингрид, -- нынe она датская королева, --
напротив брата короля, принца Евгенiя (кстати сказать, извeстнаго шведскаго
художника).
Кронпринц открывает застольныя рeчи. Он говорит блестяще, посвящая
слово памяти Альфреда Нобеля.
Затeм наступает черед говорить лауреатам.
Принц говорит со своего мeста. Мы же с особой трибуны, которая устроена
в глубинe банкетной залы, тоже необыкновенно огромной, построенной в
старинном шведском стилe.
Радiопрiемник разносит наши слова с этой эстрады по всей Европe..
Вот точный текст той рeчи, которую произнес я по французски:
-- Ваше Высочество, Милостивыя Государыни, Милостивые Государи.
9 ноября, в далекой дали, в старинном провансальском городe, в бeдном
деревенском домe, телефон извeстил меня о рeшенiи Шведской Академiи. Я был
бы неискренен, ежели бы сказал, как говорят в подобных случаях, что это было
наиболeе сильное впечатлeнiе во всей моей жизни. Справедливо сказал великiй
философ, что чувства радости, даже самыя рeзкiя, почти ничего не значат по
сравненiю с таковыми же чувствами печали. Ничуть не желая омрачать этот
праздник, о коем я навсегда сохраню неизгладимое воспоминанiе, я все-таки
позволю себe сказать, что скорби, испытанныя мною за 270 послeднiе
пятнадцать лeт, далеко превышали мои радости. И не личными были эти скорби,
-- совсeм нeт! Однако, твердо могу сказать я и то, что из всeх радостей моей
писательской жизни это маленькое чудо современной техники, этот звонок
телефона из Стокгольма в Грасс, дал мнe, как писателю, наиболeе полное
удовлетворенiе. Литературная премiя, учрежденная вашим великим
соотечественником Альфредом Нобелем, есть высшее увeнчанiе писательскаго
труда! Честолюбiе свойственно почти каждому человeку и каждому автору, и я
был крайне горд получить эту награду со стороны судей столь компетентных и
безпристрастных. Но думал ли я 9 ноября только о себe самом? Нeт, это было
бы слишком эгоистично. Горячо пережив волненiе от потока первых поздравленiй
и телеграмм, я в тишинe и одиночествe ночи думал о глубоком значенiи
поступка Шведской Академiи. Впервые со времени учрежденiя Нобелевской премiи
вы присудили ее изгнаннику. Ибо кто же я? Изгнанник, пользующiйся
гостепрiимством Францiи, по отношенiю к которой я тоже навсегда сохраню
признательность. Господа члены Академiи, позвольте мнe, оставив в сторонe
меня лично и мои произведенiя, сказать вам, сколь прекрасен ваш жест сам по
себe. В мiрe должны существовать области полнeйшей независимости. Внe
сомнeнiя, вокруг этого стола находятся представители всяческих мнeнiй,
всяческих философских и религiозных вeрованiй. Но есть нeчто незыблемое,
всeх нас объединяющее: свобода мысли и совeсти, то, чему мы обязаны
цивилизацiей. Для писателя эта свобода необходима особенно, -- она для него
догмат, аксiома. Ваш же жест, господа члены Академiй, еще раз доказал, чт
окончанiи этого торжества, их везут на банкет, который им дает Нобелевскiй
Комитет.
На банкетe предсeдательствует кронпринц.
Когда мы прieзжаем, там уже опять в сборe всe члены Академiи, весь
Королевскiй Дом и 269 двор, дипломатическiй корпус, художественный мiр
Стокгольма и прочiе приглашенные.
К столу идут в первой парe кронпринц и моя жена, которая сидит потом
рядом с ним в центрe стола.
Мое мeсто рядом с принцессой Ингрид, -- нынe она датская королева, --
напротив брата короля, принца Евгенiя (кстати сказать, извeстнаго шведскаго
художника).
Кронпринц открывает застольныя рeчи. Он говорит блестяще, посвящая
слово памяти Альфреда Нобеля.
Затeм наступает черед говорить лауреатам.
Принц говорит со своего мeста. Мы же с особой трибуны, которая устроена
в глубинe банкетной залы, тоже необыкновенно огромной, построенной в
старинном шведском стилe.
Радiопрiемник разносит наши слова с этой эстрады по всей Европe..
Вот точный текст той рeчи, которую произнес я по французски:
-- Ваше Высочество, Милостивыя Государыни, Милостивые Государи.
9 ноября, в далекой дали, в старинном провансальском городe, в бeдном
деревенском домe, телефон извeстил меня о рeшенiи Шведской Академiи. Я был
бы неискренен, ежели бы сказал, как говорят в подобных случаях, что это было
наиболeе сильное впечатлeнiе во всей моей жизни. Справедливо сказал великiй
философ, что чувства радости, даже самыя рeзкiя, почти ничего не значат по
сравненiю с таковыми же чувствами печали. Ничуть не желая омрачать этот
праздник, о коем я навсегда сохраню неизгладимое воспоминанiе, я все-таки
позволю себe сказать, что скорби, испытанныя мною за 270 послeднiе
пятнадцать лeт, далеко превышали мои радости. И не личными были эти скорби,
-- совсeм нeт! Однако, твердо могу сказать я и то, что из всeх радостей моей
писательской жизни это маленькое чудо современной техники, этот звонок
телефона из Стокгольма в Грасс, дал мнe, как писателю, наиболeе полное
удовлетворенiе. Литературная премiя, учрежденная вашим великим
соотечественником Альфредом Нобелем, есть высшее увeнчанiе писательскаго
труда! Честолюбiе свойственно почти каждому человeку и каждому автору, и я
был крайне горд получить эту награду со стороны судей столь компетентных и
безпристрастных. Но думал ли я 9 ноября только о себe самом? Нeт, это было
бы слишком эгоистично. Горячо пережив волненiе от потока первых поздравленiй
и телеграмм, я в тишинe и одиночествe ночи думал о глубоком значенiи
поступка Шведской Академiи. Впервые со времени учрежденiя Нобелевской премiи
вы присудили ее изгнаннику. Ибо кто же я? Изгнанник, пользующiйся
гостепрiимством Францiи, по отношенiю к которой я тоже навсегда сохраню
признательность. Господа члены Академiи, позвольте мнe, оставив в сторонe
меня лично и мои произведенiя, сказать вам, сколь прекрасен ваш жест сам по
себe. В мiрe должны существовать области полнeйшей независимости. Внe
сомнeнiя, вокруг этого стола находятся представители всяческих мнeнiй,
всяческих философских и религiозных вeрованiй. Но есть нeчто незыблемое,
всeх нас объединяющее: свобода мысли и совeсти, то, чему мы обязаны
цивилизацiей. Для писателя эта свобода необходима особенно, -- она для него
догмат, аксiома. Ваш же жест, господа члены Академiй, еще раз доказал, чт