него золотой Хронометр, посмотрeть, который час, -- я благоразумно не взял
его вчера с собой, зная, что мнe придется возвращаться с вечера у поэта
поздно, по темной и пустынной Софiи, -- и, посмотрeв, бросил чемодан не
запертым, а, хронометр положил на ночной столик у постели, с котораго,
разумeется, исчез и он, однако, судьба оказалась ко мнe удивительно
великодушна: взяла с меня большую взятку, но зато спасла меня от вeрной
смерти, -- почти тотчас же послe того, как я обнаружил свою полную нищету,
кто-то, уж не помню, кто именно, принес нам страшную вeсть о том, что
случилось там, гдe должен был читать Рысс: меньше, чeм за минуту перед его
появленiем на эстрадe, под 251 ней взорвалась какая-то "адская машина", и
нeсколько человeк, сидeвших в первом ряду перед эстрадой, -- в котором,
вeроятно, сидeл бы и я, -- было убито наповал.
Кто обокрал нас, было вполнe ясно не только нам, но и всякому из наших
сожителей по отелю: корридорным в отелe был русскiй, "большевичек", как всe
его звали, желтоволосый малый в грязной косовороткe и поганом сюртучишкe,
горничной -- его возлюбленная, молчаливая дeвка, похожая на самую дешевую
проститутку в одесском порту, "личность мистерiозная", как назвал ее
болгарскiй сыщик, посланный арестовать и ее, и корридорнаго болгарской
полицiей, но французы тотчас вмeшались в дeло и приказали его прекратить:
нижнiй этаж отеля занимали зуавы, среди которых мог оказаться вор. И вот
болгарское правительство предложило мнe безплатный проeзд до Бeлграда в
отдeльном вагонe третьяго класса, наиболeе безопасном от тифозных вшей, и
небольшую сумму болгарских денег на пропитанiе до Бeлграда. А в Бeлградe,
гдe нам пришлось жить в этом вагонe возлe вокзала на запасных путях, -- так
был переполнен в ту пору Бeлград, -- я не только никак не устроился, но
истратил на пропитанiе даже и то, что подарило мнe болгарское правительство.
Сербы помогали нам, русским бeженцам, только тeм, что мeняли тe
"колокольчики" (деникинскiе тысячерублевки), какiя еще были; у никоторых из
нас, на девятьсот динар каждый, мeняя однако только один "колокольчик. Дeлом
этим вeдал князь Григорiй Трубецкой, засeдавшiй в нашем посольствe. И вот я
пошел к нему и попросил его сдeлать для меня нeкоторое исключенiе, 252 --
размeнять не один "колокольчик", а два или три, -- сославшись на то, что был
обокраден в Софiи. Он посмотрeл на меня и сказал:
-- Мнe о вас уже докладывали, когда вы пришли. Вы академик?
-- Так точно, -- отвeтил я.
-- А из какой именно вы академiи?
Это было уже издeвательство. Я отвeтил, сдерживая себя сколько мог:
-- Я не вeрю, князь, что вы никогда ничего не слыхали обо мнe.
Он покраснeл и рeзко отчеканил:
-- Все же никакого исключенiя я для вас не сдeлаю. Имeю честь
кланяться.
Я взял девятьсот динар, забывши от волненiя, что мог получить еще
девятьсот на жену, и вышел из посольства совершенно внe себя. Как быть, что
дeлать? Возвращаться в Софiю, в этот мерзкiй и страшный отель? Я тупо
постоял на тротуарe и уже хотeл брести в свой вагон на запасных путях, как
вдруг открылось окно в нижнем этажe посольскаго дома и наш консул окликнул
меня:
-- Господин Бунин, ко мнe только что пришла телеграмма из Парижа от
госпожи Цетлиной, касающаяся вас: виза в Париж и тысяча французских франков.
___