еперь в Константинополе. Прежде я всегда видeл его
во всей красотe его весенних дней, веселым, шумным, привeтливым; теперь он
казался нищим, был сумрачен, грязен то от дождя, то от таявшаго снeга,
мокрый, рeзкiй вeтер валил с ног на его набережных и на мосту в Стамбул,
турки были молчаливы, подавлены оккупацiей союзников, их презрительной
властью над ними, грустны и ласковы только с нами, русскими бeженцами, еще
болeе безправными, чeм они, и несчастными уже до послeдняго предeла, во всeх
смыслах. Меня то и дeло охватывало в тe константинопольскiе дни чувство
радостной благодарности Богу за тот душевный отдых, что наконец послал Он
мнe от всего пережитаго в Россiи за три послeдних года. Но матерiальное
положенiе наше не внушало радости: и мнe и Н. П. Кондакову, с которым мы
покинули Одессу и были неразлучны и в Константинополе, надо было искать
прочнаго прибeжища и 249 средств к существованiю в какой-нибудь славянской
странe, -- в Софiи, в Бeлградe, в Прагe, -- гдe эмигрантам было легче всего
как-нибудь устроиться. И вот, дождавшись наконец виз и перваго поeзда, --
они были тогда еще очень рeдки послe всeх тeх разрушенiй, что произвела
четырехлeтняя война и в Европe, и на Балканах, -- мы уeхали из
Константинополя в Софiю. Я имeл оффицiальное порученiе устно освeдомить
нашего посла в Бeлградe о положенiй наших дeл и на фронтe и в тылу одесской
области, должен был поэтому посeтить и Бeлград, -- это давало мнe к тому же
надежду как нибудь устроиться там, -- но по пути в Бeлград мы с женой
прожили почти три недeли в Софiи. И то, что мы не погибли там, как не
погибли в Черном морe, было тоже чудом.
Болгарiя была оккупирована тогда французами и потому русских бeженцев,
прибывавших туда, устраивали по квартирам французы. В Софiи многих из них
они поселили в одном из больших отелей, поселил там и нас с Кондаковым, и
началось с того, что мы оказались среди множества тифозных больных,
заразиться от которых ничего не стоило. А кончилось -- для меня -- вот чeм.
За нeсколько дней до нашего отъeзда из Софiи я был, в числe нeкоторых
прочих, приглашен в гости, на вечернюю пирушку к одному видному болгарскому
поэту, содержавшему трактир, и там просидeл почти до разсвeта, -- ни хозяин,
ни военный болгарскiй министр, бывшiй в числe приглашенных, ни за что не
отпускали меня домой, министр даже кричал на меня в избыткe дружеских
чувств: 250
-- Арестую, если вздумаете уходить!
Так и вернулся я домой, -- только на разсвeтe и не совсeм трезвый, -- а
вернувшись, тотчас заснул мертвым сном и только часов в одиннадцать дня
вскочил с постели, с ужасом вспомнив, что приглашен на какую-то политическую
лекцiю Рысса, человeка очень обидчиваго, и что лекцiя эта должна была
начаться в девять утра, -- в Софiи публичныя лекцiи, доклады часто бывали по
утрам. Желая подeлиться с женой своим горем, я перебeжал из своего номера в
ея, как раз напротив моего, минут через десять вернулся в свой -- и едва
устоял на ногах: чемодан, в котором хранилось все наше достоянiе, был
раскрыт и ограблен до тла, -- на полу было разбросано только то, что не
имeло никакой цeнности, -- так что мы оказались уже вполнe нищими, в
положенiи совершенно отчаянном. Замки чемодана были рeдкiе, подобрать к ним
ключи было невозможно, но я, проснувшись, сам отпер чемодан, чтобы взять из
во всей красотe его весенних дней, веселым, шумным, привeтливым; теперь он
казался нищим, был сумрачен, грязен то от дождя, то от таявшаго снeга,
мокрый, рeзкiй вeтер валил с ног на его набережных и на мосту в Стамбул,
турки были молчаливы, подавлены оккупацiей союзников, их презрительной
властью над ними, грустны и ласковы только с нами, русскими бeженцами, еще
болeе безправными, чeм они, и несчастными уже до послeдняго предeла, во всeх
смыслах. Меня то и дeло охватывало в тe константинопольскiе дни чувство
радостной благодарности Богу за тот душевный отдых, что наконец послал Он
мнe от всего пережитаго в Россiи за три послeдних года. Но матерiальное
положенiе наше не внушало радости: и мнe и Н. П. Кондакову, с которым мы
покинули Одессу и были неразлучны и в Константинополе, надо было искать
прочнаго прибeжища и 249 средств к существованiю в какой-нибудь славянской
странe, -- в Софiи, в Бeлградe, в Прагe, -- гдe эмигрантам было легче всего
как-нибудь устроиться. И вот, дождавшись наконец виз и перваго поeзда, --
они были тогда еще очень рeдки послe всeх тeх разрушенiй, что произвела
четырехлeтняя война и в Европe, и на Балканах, -- мы уeхали из
Константинополя в Софiю. Я имeл оффицiальное порученiе устно освeдомить
нашего посла в Бeлградe о положенiй наших дeл и на фронтe и в тылу одесской
области, должен был поэтому посeтить и Бeлград, -- это давало мнe к тому же
надежду как нибудь устроиться там, -- но по пути в Бeлград мы с женой
прожили почти три недeли в Софiи. И то, что мы не погибли там, как не
погибли в Черном морe, было тоже чудом.
Болгарiя была оккупирована тогда французами и потому русских бeженцев,
прибывавших туда, устраивали по квартирам французы. В Софiи многих из них
они поселили в одном из больших отелей, поселил там и нас с Кондаковым, и
началось с того, что мы оказались среди множества тифозных больных,
заразиться от которых ничего не стоило. А кончилось -- для меня -- вот чeм.
За нeсколько дней до нашего отъeзда из Софiи я был, в числe нeкоторых
прочих, приглашен в гости, на вечернюю пирушку к одному видному болгарскому
поэту, содержавшему трактир, и там просидeл почти до разсвeта, -- ни хозяин,
ни военный болгарскiй министр, бывшiй в числe приглашенных, ни за что не
отпускали меня домой, министр даже кричал на меня в избыткe дружеских
чувств: 250
-- Арестую, если вздумаете уходить!
Так и вернулся я домой, -- только на разсвeтe и не совсeм трезвый, -- а
вернувшись, тотчас заснул мертвым сном и только часов в одиннадцать дня
вскочил с постели, с ужасом вспомнив, что приглашен на какую-то политическую
лекцiю Рысса, человeка очень обидчиваго, и что лекцiя эта должна была
начаться в девять утра, -- в Софiи публичныя лекцiи, доклады часто бывали по
утрам. Желая подeлиться с женой своим горем, я перебeжал из своего номера в
ея, как раз напротив моего, минут через десять вернулся в свой -- и едва
устоял на ногах: чемодан, в котором хранилось все наше достоянiе, был
раскрыт и ограблен до тла, -- на полу было разбросано только то, что не
имeло никакой цeнности, -- так что мы оказались уже вполнe нищими, в
положенiи совершенно отчаянном. Замки чемодана были рeдкiе, подобрать к ним
ключи было невозможно, но я, проснувшись, сам отпер чемодан, чтобы взять из