я лошади. Это случалось,
очевидно, в какие-то самые глухие ночные часы, а обычно лошади стояли в
стойлах и весь день в молоко размалывали на зубах овес, теребили и забирали
в мягкие губы сено, и были они все красавицы, могучие, с лоснящимися
крупами, коснуться которых было большое удовольствие, с жесткими хвостами до
земли и женственными гривами, с крупными лиловыми глазами, которыми они
порой грозно и дивно косили, напоминая нам то страшное, что рассказывал
кучер: что каждая лошадь имеет в году свой заветный день, день Флора и
Лавра, когда она норовит убить человека в отместку за свое рабство у него,
за свою лошадиную жизнь, заключающуюся в постоянном ожиданьи запряжки, в
исполненьи своего странного назначенья на свете -- только возить, только
бегать... Пахло и здесь тоже крепко и тоже навозом, но совсем не так, как на
скотном дворе, потому что совсем другой навоз тут был, {26} и запах его
мешался с запахом самих лошадей, сбруи, гниющего сена и еще чего-то, что
присуще только конюшне.
А в каретном сарае стояли беговые дрожки, тарантас, старозаветный
дедушкин возок; и все это соединялось с мечтами о далеких путешествиях, в
задке тарантаса был необыкновенно занятный и таинственный дорожный ящик,
возок тянул к себе своей старинной неуклюжестью и тайным присутствием
чего-то оставшегося в мире от дедушки, был непохож ни на что теперешнее.
Ласточки непрестанно сновали черными стрелами взад и вперед, то из сарая в
голубой небесный простор, то опять в ворота сарая, под его крышу, где они
лепили свои известковые гнездышки, страшно приятные своей твердостью,
выпуклостью, искусством лепки. Часто приходит теперь в голову: "Вот умрешь и
никогда не увидишь больше неба, деревьев, птиц и еще многого, многого, к
чему так привык, с чем так сроднился и с чем так жалко будет расставаться!"
Что до ласточек, то их будет особенно жалко: какая это милая, ласковая,
чистая красота, какое изящество, эти "касаточки" с их молниеносным летом, с
розово-белыми грудками, с черно-синими головками и такими же черно-синими,
острыми, длинными, крест накрест складывающимися крылышками и неизменно
счастливым щебетаньем! Ворота сарая были всегда открыты -- ничто не мешало
забегать в него когда угодно, по часам следить за этими щебетуньями,
предаваться мечте поймать какую-нибудь из них, садиться верхом на дрожки,
залезать в тарантас, в возок и, подпрыгивая, ехать куда-нибудь далеко,
далеко... Почему с детства тянет человека даль, ширь, глубина, высота,
неизвестное, опасное, то, где можно размахнуться жизнью, даже потерять ее за
что-нибудь или за кого-нибудь?
Разве это было бы возможно, будь нашей долей только то, что есть, "что
Бог дал", -- только земля, только {27} одна эта жизнь? Бог, очевидно, дал
нам гораздо больше. Вспоминая сказки, читанные и слышанные в детстве, до сих
пор чувствую, что самыми пленительными были в них слова о неизвестном и
необычном. "В некотором. царстве, в неведомом государстве, за тридевять
земель... За горами, за долами, за синими морями... Царь-Девица, Василиса
Премудрая..."
А рига была пленительно-страшна своей серой соломенной громадой,
зловещей пустотой, обширностью, сумраком внутри и тем, что, если залезть
туда, нырнув под ворота, можно заслушаться, как шарит, шуршит но ней,
носится вокруг нее ветер; там в одном уго
очевидно, в какие-то самые глухие ночные часы, а обычно лошади стояли в
стойлах и весь день в молоко размалывали на зубах овес, теребили и забирали
в мягкие губы сено, и были они все красавицы, могучие, с лоснящимися
крупами, коснуться которых было большое удовольствие, с жесткими хвостами до
земли и женственными гривами, с крупными лиловыми глазами, которыми они
порой грозно и дивно косили, напоминая нам то страшное, что рассказывал
кучер: что каждая лошадь имеет в году свой заветный день, день Флора и
Лавра, когда она норовит убить человека в отместку за свое рабство у него,
за свою лошадиную жизнь, заключающуюся в постоянном ожиданьи запряжки, в
исполненьи своего странного назначенья на свете -- только возить, только
бегать... Пахло и здесь тоже крепко и тоже навозом, но совсем не так, как на
скотном дворе, потому что совсем другой навоз тут был, {26} и запах его
мешался с запахом самих лошадей, сбруи, гниющего сена и еще чего-то, что
присуще только конюшне.
А в каретном сарае стояли беговые дрожки, тарантас, старозаветный
дедушкин возок; и все это соединялось с мечтами о далеких путешествиях, в
задке тарантаса был необыкновенно занятный и таинственный дорожный ящик,
возок тянул к себе своей старинной неуклюжестью и тайным присутствием
чего-то оставшегося в мире от дедушки, был непохож ни на что теперешнее.
Ласточки непрестанно сновали черными стрелами взад и вперед, то из сарая в
голубой небесный простор, то опять в ворота сарая, под его крышу, где они
лепили свои известковые гнездышки, страшно приятные своей твердостью,
выпуклостью, искусством лепки. Часто приходит теперь в голову: "Вот умрешь и
никогда не увидишь больше неба, деревьев, птиц и еще многого, многого, к
чему так привык, с чем так сроднился и с чем так жалко будет расставаться!"
Что до ласточек, то их будет особенно жалко: какая это милая, ласковая,
чистая красота, какое изящество, эти "касаточки" с их молниеносным летом, с
розово-белыми грудками, с черно-синими головками и такими же черно-синими,
острыми, длинными, крест накрест складывающимися крылышками и неизменно
счастливым щебетаньем! Ворота сарая были всегда открыты -- ничто не мешало
забегать в него когда угодно, по часам следить за этими щебетуньями,
предаваться мечте поймать какую-нибудь из них, садиться верхом на дрожки,
залезать в тарантас, в возок и, подпрыгивая, ехать куда-нибудь далеко,
далеко... Почему с детства тянет человека даль, ширь, глубина, высота,
неизвестное, опасное, то, где можно размахнуться жизнью, даже потерять ее за
что-нибудь или за кого-нибудь?
Разве это было бы возможно, будь нашей долей только то, что есть, "что
Бог дал", -- только земля, только {27} одна эта жизнь? Бог, очевидно, дал
нам гораздо больше. Вспоминая сказки, читанные и слышанные в детстве, до сих
пор чувствую, что самыми пленительными были в них слова о неизвестном и
необычном. "В некотором. царстве, в неведомом государстве, за тридевять
земель... За горами, за долами, за синими морями... Царь-Девица, Василиса
Премудрая..."
А рига была пленительно-страшна своей серой соломенной громадой,
зловещей пустотой, обширностью, сумраком внутри и тем, что, если залезть
туда, нырнув под ворота, можно заслушаться, как шарит, шуршит но ней,
носится вокруг нее ветер; там в одном уго