било! -- что он
однажды взял прямо своими черными негнущимися пальцами кусок текущего,
тающего янтарного сота и положил мне в рот...
Я уже знал, что мы стали бедные, что отец много "промотал" в крымскую
кампанию, много проиграл, когда жил в Тамбове, что он страшно беспечен и
часто, понапрасну стараясь напугать себя, говорит, что у нас вот-вот и
последнее "затрещит" с молотка; знал, что задонское именье уже "затрещало",
что у нас уже нет его; однако у меня от тех дней все таки сохранилось
чувство довольства, благополучия. И я помню веселые обеденные часы нашего
дома, обилие жирных и сытных блюд, зелень, блеск и тень сада за раскрытыми
окнами, много прислуги, много гончих и борзых собак, лезущих в дом, в
растворенные двери, много мух и великолепных бабочек... Помню, как сладко
спала вся усадьба в долгое послеобеденное время... Помню вечерние прогулки с
братьями, которые уже стали брать меня с собой, их юношеские восторженные
разговоры ... Помню какую-то дивную лунную ночь, то, как неизъяснимо
прекрасен, легок, светел был под луной южный небосклон, как мерцали в лунной
небесной высоте редкие лазурные звезды, и братья говорили, что все это --
миры, нам неведомые и, может быть, счастливые, прекрасные, что, вероятно, и
мы там {33} будем когда-нибудь ... Отец спал в такие ночи не в доме, а на
телеге под окнами, на дворе: наваливали на телегу сена, на сене стелили
постель. Мне казалось, что ему тепло спать от лунного света, льющегося на
него и золотом сияющего на стеклах окон, что это высшее счастье спать вот
так и всю ночь чувствовать сквозь сон этот свет, мир и красоту деревенской
ночи, родных , окрестных полей, родной усадьбы ...
Только одно событие омрачило эту счастливую пору, событие страшное и
огромное. Однажды вечером влетели во двор усадьбы пастушата, гнавшие с поля
рабочих лошадей, и крикнули, что Сенька на всем скаку сорвался вместе с
лошадью в Провал, на дно Провала, в те страшные заросли, где, как говорили,
было нечто вроде илистой воронки. Работники, братья, отец, все кинулись
туда, спасать, вытаскивать, и усадьба замерла в страхе, в ожидании: спасут
ли? Но село солнце, стало темнеть, стемнело -- вестей "оттуда" все не было,
а когда они пришли, все притихло еще более: оба погибли -- и Сенька и
лошадь...
Помню страшные слова: надо немедленно дать знать становому, послать
стеречь "мертвое тело ..." Почему так страшны были эти совершенно для меня
новые слова? Значит, я их уже знал когда-то?
x
Люди совсем не одинаково чувствительны к смерти. Есть люди, что весь
век живут под ее знаком, с младенчества имеют обостренное чувство смерти
(чаще всего в силу столь же обостренного чувства жизни). Протопоп Аввакум,
рассказывая о своем детстве, говорит: "Аз же некогда видех у соседа скотину
умершу и, той нощи восставши, пред образом плакався довольно о душе своей,
поминая смерть, яко и мне умереть ..." Вот к подобным людям принадлежу и я.
Я с особенной чувствительностью слушал в младенчестве о темных и
нечистых силах, сущих в мире, и о "покойниках", отчасти сродных этим силам.
Я слышал, как говорили о "покойном" дяде, о "покойном" дедушке, о том, что
"покойники" находятся где-то "на том свете", и, слушая, приобретал какие-то
неприятные и недоуменные впечатления, боязнь темных комнат, чердака, глухих
ночных часов, чертей -- и привидений,
однажды взял прямо своими черными негнущимися пальцами кусок текущего,
тающего янтарного сота и положил мне в рот...
Я уже знал, что мы стали бедные, что отец много "промотал" в крымскую
кампанию, много проиграл, когда жил в Тамбове, что он страшно беспечен и
часто, понапрасну стараясь напугать себя, говорит, что у нас вот-вот и
последнее "затрещит" с молотка; знал, что задонское именье уже "затрещало",
что у нас уже нет его; однако у меня от тех дней все таки сохранилось
чувство довольства, благополучия. И я помню веселые обеденные часы нашего
дома, обилие жирных и сытных блюд, зелень, блеск и тень сада за раскрытыми
окнами, много прислуги, много гончих и борзых собак, лезущих в дом, в
растворенные двери, много мух и великолепных бабочек... Помню, как сладко
спала вся усадьба в долгое послеобеденное время... Помню вечерние прогулки с
братьями, которые уже стали брать меня с собой, их юношеские восторженные
разговоры ... Помню какую-то дивную лунную ночь, то, как неизъяснимо
прекрасен, легок, светел был под луной южный небосклон, как мерцали в лунной
небесной высоте редкие лазурные звезды, и братья говорили, что все это --
миры, нам неведомые и, может быть, счастливые, прекрасные, что, вероятно, и
мы там {33} будем когда-нибудь ... Отец спал в такие ночи не в доме, а на
телеге под окнами, на дворе: наваливали на телегу сена, на сене стелили
постель. Мне казалось, что ему тепло спать от лунного света, льющегося на
него и золотом сияющего на стеклах окон, что это высшее счастье спать вот
так и всю ночь чувствовать сквозь сон этот свет, мир и красоту деревенской
ночи, родных , окрестных полей, родной усадьбы ...
Только одно событие омрачило эту счастливую пору, событие страшное и
огромное. Однажды вечером влетели во двор усадьбы пастушата, гнавшие с поля
рабочих лошадей, и крикнули, что Сенька на всем скаку сорвался вместе с
лошадью в Провал, на дно Провала, в те страшные заросли, где, как говорили,
было нечто вроде илистой воронки. Работники, братья, отец, все кинулись
туда, спасать, вытаскивать, и усадьба замерла в страхе, в ожидании: спасут
ли? Но село солнце, стало темнеть, стемнело -- вестей "оттуда" все не было,
а когда они пришли, все притихло еще более: оба погибли -- и Сенька и
лошадь...
Помню страшные слова: надо немедленно дать знать становому, послать
стеречь "мертвое тело ..." Почему так страшны были эти совершенно для меня
новые слова? Значит, я их уже знал когда-то?
x
Люди совсем не одинаково чувствительны к смерти. Есть люди, что весь
век живут под ее знаком, с младенчества имеют обостренное чувство смерти
(чаще всего в силу столь же обостренного чувства жизни). Протопоп Аввакум,
рассказывая о своем детстве, говорит: "Аз же некогда видех у соседа скотину
умершу и, той нощи восставши, пред образом плакався довольно о душе своей,
поминая смерть, яко и мне умереть ..." Вот к подобным людям принадлежу и я.
Я с особенной чувствительностью слушал в младенчестве о темных и
нечистых силах, сущих в мире, и о "покойниках", отчасти сродных этим силам.
Я слышал, как говорили о "покойном" дяде, о "покойном" дедушке, о том, что
"покойники" находятся где-то "на том свете", и, слушая, приобретал какие-то
неприятные и недоуменные впечатления, боязнь темных комнат, чердака, глухих
ночных часов, чертей -- и привидений,