живое, осмысленное выраженье: внезапно увидал, одним словом, что я уже не
ребенок, смутно почувствовал, что в жизни моей наступил какой-то перелом и,
может быть, к худшему...
И так оно и было на самом деле. Преимущественное запоминание только
одних счастливых часов приблизительно с тех пор кончилось, -- что уже само
по себе означало не малое, -- и совпало это с некоторыми опять совсем новыми
и действительно нелегкими познаниями, мыслями и чувствами, приобретенными
мною на земле. Я вскоре после того узнал одного замечательного в своем роде
человека, вошедшего в мою жизнь, и начал с ним свое ученье. Я перенес первую
тяжелую болезнь. Пережил новую смерть -- смерть Нади, потом смерть
бабушки...
"XII"
Человек в сюртучке, неожиданно появившийся однажды на нашем дворе в
ледяной и ненастный весенний день, появился у нас снова, -- когда именно, не
помню, но появился. И оказался этот человек действительно несчастным
человеком, только совсем особого рода, то есть не просто несчастным, а
создавшим свое несчастье своей собственной волей и переносившим его даже как
бы с наслаждением, -- оказался, словом, принадлежащим к тому ужасному
разряду русских людей, который я, разумеется, понял как следует только
впоследствии, в годы зрелости. Звали его Баскаковым, он происходил из
богатой и родовитой семьи, был умен, талантлив и, следовательно, мог жить не
хуже, если не лучше, многих. Однако не даром был он худ, сутул, горбонос,
темнолик "точно чорт", как говорили про него: характер у него был
сумасшедший, он, еще будучи лицеистом, с проклятиями бежал из дому после
какой-то ссоры с отцом, затем, когда умер отец, так взбесился на брата при
разделе наследства, что в клочки порвал раздельный акт, плюнул брату в лицо,
крикнув, что он, "когда такое дело", знать не желает никакого дележа, не
берет на свою долю ни гроша, и опять и уже навсегда крепко хлопнул дверью
родного дома. С тех пор и началась его скитальческая жизнь: ни на одном
месте, ни в одном доме он не мог ужиться даже несколько месяцев. Не ужился
он и у нас сначала: вскоре после его первого появления на нашем дворе они с
отцом чуть не {41} порезались кинжалами. Но во второй раз случилось чудо:
Баскаков через некоторое время заявил, что остается у нас навеки, -- и
прожил у нас целых три года, до моего поступления в гимназию. Он даже
признался, что, относясь вообще к людям только с презреньем и ненавистью, он
горячо полюбил всех нас, особенно меня. Он стал моим воспитателем и
учителем, и через некоторое время горячо привязался и я к нему, что и было
источником многих очень сложных и сильных чувств, испытанных мною в близости
с ним.
Повышенная впечатлительность, унаследованная мной не только от отца, от
матери, но и от дедов, прадедов, тех весьма и весьма своеобразных людей, из
которых когда-то состояло русское просвещенное общество, была у меня от
рожденья. Баскаков чрезвычайно помог ее развитию. Как воспитатель и учитель
в обычном значении этих слов он был никуда не годен. Он очень быстро выучил
меня писать и читать по русскому переводу Дон-Кихота, случайно оказавшемуся
у нас в доме среди прочих случайных книг, а что делать дальше, точно не
знал, да и не очень интересовался знать. С матерью, с которой, кстати
сказать, он держался всегда почтительно и тонко, он чаще всего говорил