на го-
лову музыкантам, и, вдруг опустившись, неслись вприсядку и били круто и
крепко своими серебряными подковами плотно убитую землю. Земля глухо гу-
дела на всю округу, и в воздухе далече отдавались гопаки и тропаки, вы-
биваемые звонкими подковами сапогов. Но один всех живее вскрикивал и ле-
тел вслед за другими в танце. Чуприна развевалась по ветру, вся открыта
была сильная грудь; теплый зимний кожух был надет в рукава, и пот градом
лил с него, как из ведра. "Да сними хоть кожух! - сказал наконец Тарас.
- Видишь, как парит!" - "Не можно!" - кричал запорожец. "Отчего?" - "Не
можно; у меня уж такой нрав: что скину, то пропью". А шапки уж давно не
было на молодце, ни пояса на кафтане, ни шитого платка; все пошло куда
следует. Толпа росла; к танцующим приставали другие, и нельзя было ви-
деть без внутреннего движенья, как все отдирало танец самый вольный, са-
мый бешеный, какой только видел когда-либо свет и который, по своим мощ-
ным изобретателям, назван козачком.
- Эх, если бы не конь! - вскрикнул Тарас, - пустился бы, право, пус-
тился бы сам в танец!
А между тем в народе стали попадаться и степенные, уваженные по зас-
лугам всею Сечью, седые, старые чубы, бывавшие не раз старшинами. Тарас
скоро встретил множество знакомых лиц. Остап и Андрий слышали только
приветствия: "А, это ты, Печерица! Здравствуй, Козолуп!" - "Откуда бог
несет тебя, Тарас?" - "Ты как сюда зашел, Долото?" - "Здорово, Кирдяга!
Здорово, Густый! Думал ли я видеть тебя, Ремень?" И витязи, собравшиеся
со всего разгульного мира восточной России, целовались взаимно; и тут
понеслись вопросы: "А что Касьян? Что Бородавка? Что Колопер? Что Пидсы-
шок?" И слышал только в ответ Тарас Бульба, что Бородавка повешен в То-
лопане, что с Колопера содрали кожу под Кизикирменом, что Пидсышкова го-
лова посолена в бочке и отправлена в самый Царьград. Понурил голову ста-
рый Бульба и раздумчиво говорил: "Добрые были козаки!"
III
Уже около недели Тарас Бульба жил с сыновьями своими на Сечи. Остап и
Андрий мало занимались военною школою. Сечь не любила затруднять себя
военными упражнениями и терять время; юношество воспитывалось и образо-
вывалось в ней одним опытом, в самом пылу битв, которые оттого были поч-
ти беспрерывны. Промежутки козаки почитали скучным занимать изучением
какой-нибудь дисциплины, кроме разве стрельбы в цель да изредка конной
скачки и гоньбы за зверем в степях и лугах; все прочее время отдавалось
гульбе - признаку широкого размета душевной воли. Вся Сечь представляла
необыкновенное явление. Это было какое-то беспрерывное пиршество, бал,
начавшийся шумно и потерявший конец свой. Некоторые занимались ремесла-
ми, иные держали лавочки и торговали; но большая часть гуляла с утра до
вечера, если в карманах звучала возможность и добытое добро не перешло
еще в руки торгашей и шинкарей. Это общее пиршество имело в себе что-то
околдовывающее. Оно не было сборищем бражников, напивавшихся с горя, но
было просто бешеное разгулье веселости. Всякий приходящий сюда позабывал
и бросал все, что дотоле его занимало. Он, можно сказать, плевал на свое
прошедшее и беззаботно предавался воле и товариществу таких же, как сам,
гуляк, не имевших ни родных, ни угла, ни семейства, кроме вольного неба
и вечного пира души своей. Это производило ту бешеную веселость, которая
не могла бы родиться ни из какого другого источника. Рассказы и болтовня
среди собравшейся толпы, ле
лову музыкантам, и, вдруг опустившись, неслись вприсядку и били круто и
крепко своими серебряными подковами плотно убитую землю. Земля глухо гу-
дела на всю округу, и в воздухе далече отдавались гопаки и тропаки, вы-
биваемые звонкими подковами сапогов. Но один всех живее вскрикивал и ле-
тел вслед за другими в танце. Чуприна развевалась по ветру, вся открыта
была сильная грудь; теплый зимний кожух был надет в рукава, и пот градом
лил с него, как из ведра. "Да сними хоть кожух! - сказал наконец Тарас.
- Видишь, как парит!" - "Не можно!" - кричал запорожец. "Отчего?" - "Не
можно; у меня уж такой нрав: что скину, то пропью". А шапки уж давно не
было на молодце, ни пояса на кафтане, ни шитого платка; все пошло куда
следует. Толпа росла; к танцующим приставали другие, и нельзя было ви-
деть без внутреннего движенья, как все отдирало танец самый вольный, са-
мый бешеный, какой только видел когда-либо свет и который, по своим мощ-
ным изобретателям, назван козачком.
- Эх, если бы не конь! - вскрикнул Тарас, - пустился бы, право, пус-
тился бы сам в танец!
А между тем в народе стали попадаться и степенные, уваженные по зас-
лугам всею Сечью, седые, старые чубы, бывавшие не раз старшинами. Тарас
скоро встретил множество знакомых лиц. Остап и Андрий слышали только
приветствия: "А, это ты, Печерица! Здравствуй, Козолуп!" - "Откуда бог
несет тебя, Тарас?" - "Ты как сюда зашел, Долото?" - "Здорово, Кирдяга!
Здорово, Густый! Думал ли я видеть тебя, Ремень?" И витязи, собравшиеся
со всего разгульного мира восточной России, целовались взаимно; и тут
понеслись вопросы: "А что Касьян? Что Бородавка? Что Колопер? Что Пидсы-
шок?" И слышал только в ответ Тарас Бульба, что Бородавка повешен в То-
лопане, что с Колопера содрали кожу под Кизикирменом, что Пидсышкова го-
лова посолена в бочке и отправлена в самый Царьград. Понурил голову ста-
рый Бульба и раздумчиво говорил: "Добрые были козаки!"
III
Уже около недели Тарас Бульба жил с сыновьями своими на Сечи. Остап и
Андрий мало занимались военною школою. Сечь не любила затруднять себя
военными упражнениями и терять время; юношество воспитывалось и образо-
вывалось в ней одним опытом, в самом пылу битв, которые оттого были поч-
ти беспрерывны. Промежутки козаки почитали скучным занимать изучением
какой-нибудь дисциплины, кроме разве стрельбы в цель да изредка конной
скачки и гоньбы за зверем в степях и лугах; все прочее время отдавалось
гульбе - признаку широкого размета душевной воли. Вся Сечь представляла
необыкновенное явление. Это было какое-то беспрерывное пиршество, бал,
начавшийся шумно и потерявший конец свой. Некоторые занимались ремесла-
ми, иные держали лавочки и торговали; но большая часть гуляла с утра до
вечера, если в карманах звучала возможность и добытое добро не перешло
еще в руки торгашей и шинкарей. Это общее пиршество имело в себе что-то
околдовывающее. Оно не было сборищем бражников, напивавшихся с горя, но
было просто бешеное разгулье веселости. Всякий приходящий сюда позабывал
и бросал все, что дотоле его занимало. Он, можно сказать, плевал на свое
прошедшее и беззаботно предавался воле и товариществу таких же, как сам,
гуляк, не имевших ни родных, ни угла, ни семейства, кроме вольного неба
и вечного пира души своей. Это производило ту бешеную веселость, которая
не могла бы родиться ни из какого другого источника. Рассказы и болтовня
среди собравшейся толпы, ле