няли его еще далее из
берегов и волны его стлались широко по земле, не встречая ни утесов, ни
возвышений. Козаки сошли с коней своих, взошли на паром и чрез три часа
плавания были уже у берегов острова Хортицы, где была тогда Сечь, так
часто переменявшая свое жилище.
Куча народу бранилась на берегу с перевозчиками. Козаки оправили ко-
ней. Тарас приосанился, стянул на себе покрепче пояс и гордо провел ру-
кою по усам. Молодые сыны его тоже осмотрели себя с ног до головы с ка-
ким-то страхом и неопределенным удовольствием, - и все вместе въехали в
предместье, находившееся за полверсты от Сечи. При въезде их оглушили
пятьдесят кузнецких молотов, ударявших в двадцати пяти кузницах, покры-
тых дерном и вырытых в земле. Сильные кожевники сидели под навесом кры-
лец на улице и мяли своими дюжими руками бычачьи кожи. Крамари под ятка-
ми сидели с кучами кремней, огнивами и порохом. Армянин развесил дорогие
платки. Татарин ворочал на рожнах бараньи катки с тестом. Жид, выставив
вперед свою голову, цедил из бочки горелку. Но первый, кто попался им
навстречу, это был запорожец, спавший на самой средине дороги, раскинув
руки и ноги. Тарас Бульба не мог не остановиться и не полюбоваться на
него.
- Эх, как важно развернулся! Фу ты, какая пышная фигура! - говорил
он, остановивши коня.
В самом деле, это была картина довольно смелая: запорожец как лев
растянулся на дороге. Закинутый гордо чуб его захватывал на пол-аршина
земли. Шаровары алого дорогого сукна были запачканы дегтем для показания
полного к ним презрения. Полюбовавшись, Бульба пробирался далее по тес-
ной улице, которая была загромождена мастеровыми, тут же отправлявшими
ремесло свое, и людьми всех наций, наполнявшими это предместие Сечи, ко-
торое было похоже на ярмарку и которое одевало и кормило Сечь, умевшую
только гулять да палить из ружей.
Наконец они миновали предместие и увидели несколько разбросанных ку-
реней, покрытых дерном или, по-татарски, войлоком. Иные уставлены были
пушками. Нигде не видно было забора или тех низеньких домиков с навесами
на низеньких деревянных столбиках, какие были в предместье. Небольшой
вал и засека, не хранимые решительно никем, показывали страшную беспеч-
ность. Несколько дюжих запорожцев, лежавших с трубками в зубах на самой
дороге, посмотрели на них довольно равнодушно и не сдвинулись с места.
Тарас осторожно проехал с сыновьями между них, сказавши: "Здравствуйте,
панове!" - "Здравствуйте и вы!" - отвечали запорожцы. Везде, по всему
полю, живописными кучами пестрел народ. По смуглым лицам видно было, что
все они были закалены в битвах, испробовали всяких невзгод. Так вот она,
Сечь! Вот то гнездо, откуда вылетают все те гордые и крепкие, как львы!
Вот откуда разливается воля и козачество на всю Украйну!
Путники выехали на обширную площадь, где обыкновенно собиралась рада.
На большой опрокинутой бочке сидел запорожец без рубашки: он держал в
руках ее и медленно зашивал на ней дыры. Им опять перегородила дорогу
целая толпа музыкантов, в средине которых отплясывал молодой запорожец,
заломивши шапку чертом и вскинувши руками. Он кричал только: "Живее иг-
райте, музыканты! Не жалей, Фома, горелки православным христианам!" И
Фома, с подбитым глазом, мерял без счету каждому пристававшему по огром-
нейшей кружке. Около молодого запорожца четверо старых выработывали до-
вольно мелко ногами, вскидывались, как вихорь, на сторону, почти
берегов и волны его стлались широко по земле, не встречая ни утесов, ни
возвышений. Козаки сошли с коней своих, взошли на паром и чрез три часа
плавания были уже у берегов острова Хортицы, где была тогда Сечь, так
часто переменявшая свое жилище.
Куча народу бранилась на берегу с перевозчиками. Козаки оправили ко-
ней. Тарас приосанился, стянул на себе покрепче пояс и гордо провел ру-
кою по усам. Молодые сыны его тоже осмотрели себя с ног до головы с ка-
ким-то страхом и неопределенным удовольствием, - и все вместе въехали в
предместье, находившееся за полверсты от Сечи. При въезде их оглушили
пятьдесят кузнецких молотов, ударявших в двадцати пяти кузницах, покры-
тых дерном и вырытых в земле. Сильные кожевники сидели под навесом кры-
лец на улице и мяли своими дюжими руками бычачьи кожи. Крамари под ятка-
ми сидели с кучами кремней, огнивами и порохом. Армянин развесил дорогие
платки. Татарин ворочал на рожнах бараньи катки с тестом. Жид, выставив
вперед свою голову, цедил из бочки горелку. Но первый, кто попался им
навстречу, это был запорожец, спавший на самой средине дороги, раскинув
руки и ноги. Тарас Бульба не мог не остановиться и не полюбоваться на
него.
- Эх, как важно развернулся! Фу ты, какая пышная фигура! - говорил
он, остановивши коня.
В самом деле, это была картина довольно смелая: запорожец как лев
растянулся на дороге. Закинутый гордо чуб его захватывал на пол-аршина
земли. Шаровары алого дорогого сукна были запачканы дегтем для показания
полного к ним презрения. Полюбовавшись, Бульба пробирался далее по тес-
ной улице, которая была загромождена мастеровыми, тут же отправлявшими
ремесло свое, и людьми всех наций, наполнявшими это предместие Сечи, ко-
торое было похоже на ярмарку и которое одевало и кормило Сечь, умевшую
только гулять да палить из ружей.
Наконец они миновали предместие и увидели несколько разбросанных ку-
реней, покрытых дерном или, по-татарски, войлоком. Иные уставлены были
пушками. Нигде не видно было забора или тех низеньких домиков с навесами
на низеньких деревянных столбиках, какие были в предместье. Небольшой
вал и засека, не хранимые решительно никем, показывали страшную беспеч-
ность. Несколько дюжих запорожцев, лежавших с трубками в зубах на самой
дороге, посмотрели на них довольно равнодушно и не сдвинулись с места.
Тарас осторожно проехал с сыновьями между них, сказавши: "Здравствуйте,
панове!" - "Здравствуйте и вы!" - отвечали запорожцы. Везде, по всему
полю, живописными кучами пестрел народ. По смуглым лицам видно было, что
все они были закалены в битвах, испробовали всяких невзгод. Так вот она,
Сечь! Вот то гнездо, откуда вылетают все те гордые и крепкие, как львы!
Вот откуда разливается воля и козачество на всю Украйну!
Путники выехали на обширную площадь, где обыкновенно собиралась рада.
На большой опрокинутой бочке сидел запорожец без рубашки: он держал в
руках ее и медленно зашивал на ней дыры. Им опять перегородила дорогу
целая толпа музыкантов, в средине которых отплясывал молодой запорожец,
заломивши шапку чертом и вскинувши руками. Он кричал только: "Живее иг-
райте, музыканты! Не жалей, Фома, горелки православным христианам!" И
Фома, с подбитым глазом, мерял без счету каждому пристававшему по огром-
нейшей кружке. Около молодого запорожца четверо старых выработывали до-
вольно мелко ногами, вскидывались, как вихорь, на сторону, почти