нашему брату и приступа нет: все или на французском, или на немецком. А
посмотреть в лицо ему: фу, какая важность сияет в глазах! Я еще никогда не
слышал, чтобы он сказал лишнее слово. Только разве, когда подашь бумаги,
спросит: "Каково на дворе?" - "Сыро, ваше превосходительство!" Да, не
нашему брату чета! Государственный человек. Я замечаю, однако же, что он
меня особенно любит. Если бы и дочка... эх, канальство!.. Ничего, ничего,
молчание! Читал "Пчелку". Эка глупый народ французы! Ну, чего хотят они?
Взял бы, ей-богу, их всех, да и перепорол розгами! Там же читал очень
приятное изображение бала, описанное курским помещиком. Курские помещики
хорошо пишут. После этого заметил я, что уже било половину первого, а наш
не выходил из своей спальни. Но около половины второго случилось
происшествие, которого никакое перо не опишет. Отворилась дверь, я думал,
что директор, и вскочил со стула с бумагами; но это была она, она сама!
Святители, как она была одета! платье на ней было белое, как лебедь: фу,
какое пышное! а как глянула: солнце, ей-богу, солнце! Она поклонилась и
сказала: "Папа' здесь не было?" Ах, ай, ай! какой голос! Канарейка, право,
канарейка! "Ваше превосходительство, - хотел я было сказать, - не прикажите
казнить, а если уже хотите казнить, то казните вашею генеральскою ручкою".
Да, черт возьми, как-то язык не поворотился, и я сказал только: "Никак
нет-с". Она поглядела на меня, на книги и уронила платок. Я кинулся со всех
ног, подскользнулся на проклятом паркете и чуть-чуть не расклеил носа,
однако ж удержался и достал платок. Святые, какой платок! тончайший,
батистовый - амбра, совершенная амбра! так и дышит от него генеральством.
Она поблагодарила и чуть-чуть усмехнулась, так что сахарные губки ее почти
не тронулись, и после этого ушла. Я еще час сидел, как вдруг пришел лакей и
сказал: "Ступайте, Аксентий Иванович, домой, барин уже уехал из дому". Я
терпеть не могу лакейского круга: всегда развалится в передней, и хоть бы
головою потрудился кивнуть. Этого мало: один раз одна из этих бестий
вздумала меня, не вставая с места, потчевать табачком. Да знаешь ли ты,
глупый холоп, что я чиновник, я благородного происхождения. Однако ж я взял
шляпу и надел сам на себя шинель, потому что эти господа никогда не
подадут, и вышел. До'ма большею частию лежал на кровати. Потом переписал
очень хорошие стишки: "Душеньки часок не видя, Думал, год уж не видал;
Жизнь мою возненавидя, Льзя ли жить мне, я сказал". Должно быть, Пушкина
сочинение. Ввечеру, закутавшись в шинель, ходил к подъезду ее
превосходительства и поджидал долго, не выйдет ли сесть в карету, чтобы
посмотреть еще разик, - но нет, не выходила.
Ноября 6.
Разбесил начальник отделения. Когда я пришел в департамент, он
подозвал меня к себе и начал мне говорить так: "Ну, скажи, пожалуйста, что
ты делаешь?" - "Как что? Я ничего не делаю", - отвечал я. "Ну, размысли
хорошенько! ведь тебе уже за сорок лет - пора бы ума набраться. Что ты
воображаешь себе? Ты думаешь, я не знаю всех твоих проказ? Ведь ты
волочишься за директорскою дочерью! Ну, посмотри на себя, подумай только,
что ты? ведь ты нуль, более ничего. Ведь у тебя нет ни гроша за душою.
Взгляни хоть в зеркало на свое лицо, куды тебе думать о том!" Черт возьми,
что у него лицо похоже несколько на аптекарский пузырек, да на голове
клочок волос, завитый хохолком, да держит ее кверху, да примазывает ее
какою-то
посмотреть в лицо ему: фу, какая важность сияет в глазах! Я еще никогда не
слышал, чтобы он сказал лишнее слово. Только разве, когда подашь бумаги,
спросит: "Каково на дворе?" - "Сыро, ваше превосходительство!" Да, не
нашему брату чета! Государственный человек. Я замечаю, однако же, что он
меня особенно любит. Если бы и дочка... эх, канальство!.. Ничего, ничего,
молчание! Читал "Пчелку". Эка глупый народ французы! Ну, чего хотят они?
Взял бы, ей-богу, их всех, да и перепорол розгами! Там же читал очень
приятное изображение бала, описанное курским помещиком. Курские помещики
хорошо пишут. После этого заметил я, что уже било половину первого, а наш
не выходил из своей спальни. Но около половины второго случилось
происшествие, которого никакое перо не опишет. Отворилась дверь, я думал,
что директор, и вскочил со стула с бумагами; но это была она, она сама!
Святители, как она была одета! платье на ней было белое, как лебедь: фу,
какое пышное! а как глянула: солнце, ей-богу, солнце! Она поклонилась и
сказала: "Папа' здесь не было?" Ах, ай, ай! какой голос! Канарейка, право,
канарейка! "Ваше превосходительство, - хотел я было сказать, - не прикажите
казнить, а если уже хотите казнить, то казните вашею генеральскою ручкою".
Да, черт возьми, как-то язык не поворотился, и я сказал только: "Никак
нет-с". Она поглядела на меня, на книги и уронила платок. Я кинулся со всех
ног, подскользнулся на проклятом паркете и чуть-чуть не расклеил носа,
однако ж удержался и достал платок. Святые, какой платок! тончайший,
батистовый - амбра, совершенная амбра! так и дышит от него генеральством.
Она поблагодарила и чуть-чуть усмехнулась, так что сахарные губки ее почти
не тронулись, и после этого ушла. Я еще час сидел, как вдруг пришел лакей и
сказал: "Ступайте, Аксентий Иванович, домой, барин уже уехал из дому". Я
терпеть не могу лакейского круга: всегда развалится в передней, и хоть бы
головою потрудился кивнуть. Этого мало: один раз одна из этих бестий
вздумала меня, не вставая с места, потчевать табачком. Да знаешь ли ты,
глупый холоп, что я чиновник, я благородного происхождения. Однако ж я взял
шляпу и надел сам на себя шинель, потому что эти господа никогда не
подадут, и вышел. До'ма большею частию лежал на кровати. Потом переписал
очень хорошие стишки: "Душеньки часок не видя, Думал, год уж не видал;
Жизнь мою возненавидя, Льзя ли жить мне, я сказал". Должно быть, Пушкина
сочинение. Ввечеру, закутавшись в шинель, ходил к подъезду ее
превосходительства и поджидал долго, не выйдет ли сесть в карету, чтобы
посмотреть еще разик, - но нет, не выходила.
Ноября 6.
Разбесил начальник отделения. Когда я пришел в департамент, он
подозвал меня к себе и начал мне говорить так: "Ну, скажи, пожалуйста, что
ты делаешь?" - "Как что? Я ничего не делаю", - отвечал я. "Ну, размысли
хорошенько! ведь тебе уже за сорок лет - пора бы ума набраться. Что ты
воображаешь себе? Ты думаешь, я не знаю всех твоих проказ? Ведь ты
волочишься за директорскою дочерью! Ну, посмотри на себя, подумай только,
что ты? ведь ты нуль, более ничего. Ведь у тебя нет ни гроша за душою.
Взгляни хоть в зеркало на свое лицо, куды тебе думать о том!" Черт возьми,
что у него лицо похоже несколько на аптекарский пузырек, да на голове
клочок волос, завитый хохолком, да держит ее кверху, да примазывает ее
какою-то