ь... - сказал Собакевич.
- А если найдутся, то вам, без сомнения... будет приятно от них
избавиться?
- Извольте, я готов продать, - сказал Собакевич, уже несколько
приподнявши голову и смекнувши, что покупщик, верно, должен иметь здесь
какую-нибудь выгоду.
"Черт возьми, - подумал Чичиков про себя, - этот уж продает прежде,
чем я заикнулся!" - и проговорил вслух:
- А, например, как же цена? хотя, впрочем, это такой предмет... что о
цене даже странно...
- Да чтобы не запрашивать с вас лишнего, по сту рублей за штуку! -
сказал Собакевич.
- По сту! - вскричал Чичиков, разинув рот и поглядевши ему в самые
глаза, не зная, сам ли он ослышался, или язык Собакевича по своей тяжелой
натуре, не так поворотившись, брякнул вместо одного другое слово.
- Что ж, разве это для вас дорого? - произнес Собакевич и потом
прибавил: - А какая бы, однако ж, ваша цена?
- Моя цена! Мы, верно, как-нибудь ошиблись или не понимаем друг друга,
позабыли, в чем состоит предмет. Я полагаю с своей стороны, положа на руку
на сердце: по восьми гривен за душу, это самая красная ценз!
- Эк куда хватили - по восьми гривенок!
- Что ж, по моему суждению, как я думаю, больше нельзя.
- Ведь я продаю не лапти.
- Однако ж согласитесь сами: ведь это тоже и не люди.
- Так вы думаете, сыщете такого дурака, который бы вам продал по
двугривенному ревизскую душу?
- Но позвольте: зачем вы их называете ревизскими, ведь души-то самые
давно уже умерли, остался один неосязаемый чувствами звук. Впрочем, чтобы
не входить в дальнейшие разговоры по этой части, по полтора рубли,
извольте, дам, а больше не могу.
- Стыдно вам и говорить такую сумму! вы торгуйтесь, говорите настоящую
цену!
- Не могу, Михаил Семенович, поверьте моей совести, не могу: чего уж
невозможно сделать, того невозможно сделать, - говорил Чичиков, однако ж по
полтинке еще прибавил.
- Да чего вы скупитесь? - сказал Собакевич. - Право, недорого! Другой
мошенник обманет вас, продаст вам дрянь, а не души; а у меня что ядреный
орех, все на отбор: не мастеровой, так иной какой-нибудь здоровый мужик. Вы
рассмотрите: вот, например, каретник Михеев! ведь больше никаких экипажей и
не делал, как только рессорные. И не то, как бывает московская работа, что
на один час, - прочность такая, сам и обобьет, и лаком покроет!
Чичиков открыл рот, с тем чтобы заметить, что Михеева, однако же,
давно нет на свете; но Собакевич вошел, как говорится, в самую силу речи,
откуда взялась рысь и дар слова:
- А Пробка Степан, плотник? я голову прозакладую, если вы где сыщете
такого мужика. Ведь что за силища была! Служи он в гвардии, ему бы бог
знает что дали, трех аршин с вершком ростом!
Чичиков опять хотел заметить, что и Пробки нет на свете; но
Собакевича, как видно, пронесло: полились такие потоки речей, что только
нужно было слушать:
- Милушкин, кирпичник! мог поставить печь в каком угодно доме. Максим
Телятников, сапожник: что шилом кольнет, то и сапоги, что сапоги, то и
спасибо, и хоть бы в рот хмельного. А Еремей Сорокоплёхин! да этот мужик
один станет за всех, в Москве торговал, одного оброку приносил по пятисот
рублей. Ведь вот какой народ! Это не то, что вам продаст какой-нибудь
Плюшкин.
- Но позвольте, - сказал наконец Чичиков, изумленный таким обильным
наводнением речей, которым, казалось, и конца не было, - зачем вы
исчисляете все их к
- А если найдутся, то вам, без сомнения... будет приятно от них
избавиться?
- Извольте, я готов продать, - сказал Собакевич, уже несколько
приподнявши голову и смекнувши, что покупщик, верно, должен иметь здесь
какую-нибудь выгоду.
"Черт возьми, - подумал Чичиков про себя, - этот уж продает прежде,
чем я заикнулся!" - и проговорил вслух:
- А, например, как же цена? хотя, впрочем, это такой предмет... что о
цене даже странно...
- Да чтобы не запрашивать с вас лишнего, по сту рублей за штуку! -
сказал Собакевич.
- По сту! - вскричал Чичиков, разинув рот и поглядевши ему в самые
глаза, не зная, сам ли он ослышался, или язык Собакевича по своей тяжелой
натуре, не так поворотившись, брякнул вместо одного другое слово.
- Что ж, разве это для вас дорого? - произнес Собакевич и потом
прибавил: - А какая бы, однако ж, ваша цена?
- Моя цена! Мы, верно, как-нибудь ошиблись или не понимаем друг друга,
позабыли, в чем состоит предмет. Я полагаю с своей стороны, положа на руку
на сердце: по восьми гривен за душу, это самая красная ценз!
- Эк куда хватили - по восьми гривенок!
- Что ж, по моему суждению, как я думаю, больше нельзя.
- Ведь я продаю не лапти.
- Однако ж согласитесь сами: ведь это тоже и не люди.
- Так вы думаете, сыщете такого дурака, который бы вам продал по
двугривенному ревизскую душу?
- Но позвольте: зачем вы их называете ревизскими, ведь души-то самые
давно уже умерли, остался один неосязаемый чувствами звук. Впрочем, чтобы
не входить в дальнейшие разговоры по этой части, по полтора рубли,
извольте, дам, а больше не могу.
- Стыдно вам и говорить такую сумму! вы торгуйтесь, говорите настоящую
цену!
- Не могу, Михаил Семенович, поверьте моей совести, не могу: чего уж
невозможно сделать, того невозможно сделать, - говорил Чичиков, однако ж по
полтинке еще прибавил.
- Да чего вы скупитесь? - сказал Собакевич. - Право, недорого! Другой
мошенник обманет вас, продаст вам дрянь, а не души; а у меня что ядреный
орех, все на отбор: не мастеровой, так иной какой-нибудь здоровый мужик. Вы
рассмотрите: вот, например, каретник Михеев! ведь больше никаких экипажей и
не делал, как только рессорные. И не то, как бывает московская работа, что
на один час, - прочность такая, сам и обобьет, и лаком покроет!
Чичиков открыл рот, с тем чтобы заметить, что Михеева, однако же,
давно нет на свете; но Собакевич вошел, как говорится, в самую силу речи,
откуда взялась рысь и дар слова:
- А Пробка Степан, плотник? я голову прозакладую, если вы где сыщете
такого мужика. Ведь что за силища была! Служи он в гвардии, ему бы бог
знает что дали, трех аршин с вершком ростом!
Чичиков опять хотел заметить, что и Пробки нет на свете; но
Собакевича, как видно, пронесло: полились такие потоки речей, что только
нужно было слушать:
- Милушкин, кирпичник! мог поставить печь в каком угодно доме. Максим
Телятников, сапожник: что шилом кольнет, то и сапоги, что сапоги, то и
спасибо, и хоть бы в рот хмельного. А Еремей Сорокоплёхин! да этот мужик
один станет за всех, в Москве торговал, одного оброку приносил по пятисот
рублей. Ведь вот какой народ! Это не то, что вам продаст какой-нибудь
Плюшкин.
- Но позвольте, - сказал наконец Чичиков, изумленный таким обильным
наводнением речей, которым, казалось, и конца не было, - зачем вы
исчисляете все их к