или
налево?
- Я вам даже не советую дороги знать к этой собаке! - сказал
Собакевич. - Извинительней сходить в какое-нибудь непристойное место, чем к
нему.
- Нет, я спросил не для каких-либо, а потому только, что интересуюсь
познанием всякого рода мест, - отвечал на это Чичиков.
За бараньим боком последовали ватрушки, из которых каждая была гораздо
больше тарелки, потом индюк ростом в теленка, набитый всяким добром:
яйцами, рисом, печенками и невесть чем, что все ложилось комом в желудке.
Этим обед и кончился; но когда встали из-за стола, Чичиков почувствовал в
себе тяжести на целый пуд больше. Пошли в гостиную, где уже очутилось на
блюдечке варенье - ни груша, ни слива, ни иная ягода, до которого, впрочем,
не дотронулись ни гость, ни хозяин. Хозяйка вышла, с тем чтобы накласть его
и на другие блюдечки. Воспользовавшись ее отсутствием, Чичиков обратился к
Собакевичу, который, лежа в креслах, только покряхтывал после такого
сытного обеда и издавал ртом какие-то невнятные звуки, крестясь и закрывая
поминутно его рукою. Чичиков обратился к нему с такими словами:
- Я хотел было поговорить с вами об одном дельце.
- Вот еще варенье, - сказала хозяйка, возвращаясь с блюдечком, -
редька, варенная в меду!
- А вот мы его после! - сказал Собакевич. - Ты ступай теперь в свою
комнату, мы с Павлом Ивановичем скинем фраки, маленько приотдохнем!
Хозяйка уже изъявила было готовность послать за пуховиками и
подушками, но хозяин сказал: "Ничего, мы отдохнем в креслах", - и хозяйка
ушла.
Собакевич слегка принагнул голову, приготовляясь слышать, в чем было
дельце.
Чичиков начал как-то очень отдаленно, коснулся вообще всего русского
государства и отозвался с большою похвалою об его пространстве, сказал, что
даже самая древняя римская монархия не была так велика, и иностранцы
справедливо удивляются... Собакевич все слушал, наклонивши голову. И что по
существующим положениям этого государства, в славе которому нет равного,
ревизские души, окончивши жизненное поприще, числятся, однако ж, до подачи
новой ревизской сказки наравне с живыми, чтоб таким образом не обременить
присутственные места множеством мелочных и бесполезных справок и не
увеличить сложность и без того уже весьма сложного государственного
механизма... Собакевич все слушал, наклонивши голову, - и что, однако же,
при всей справедливости этой меры она бывает отчасти тягостна для многих
владельцев, обязывая их взносить подати так, как бы за живой предмет, и что
он, чувствуя уважение личное к нему, готов бы даже отчасти принять на себя
эту действительно тяжелую обязанность. Насчет главного предмета Чичиков
выразился очень осторожно: никак не назвал души умершими, а только
несуществующими.
Собакевич слушал все по-прежнему, нагнувши голову, и хоть бы
что-нибудь похожее на выражение показалось на лице его. Казалось, в этом
теле совсем не было души, или она у него была, но вовсе не там, где
следует, а, как у бессмертного кощея, где-то за горами и закрыта такою
толстою скорлупою, что все, что ни ворочалось на дне ее, не производило
решительно никакого потрясения на поверхности
- Итак?.. - сказал Чичиков, ожидая не без некоторого волнения ответа.
- Вам нужно мертвых душ? - спросил Собакевич очень просто, без
малейшего удивления, как бы речь шла о хлебе.
- Да, - отвечал Чичиков и опять смягчил выражение, прибавивши: -
несуществующих.
- Найдутся, почему не быт
налево?
- Я вам даже не советую дороги знать к этой собаке! - сказал
Собакевич. - Извинительней сходить в какое-нибудь непристойное место, чем к
нему.
- Нет, я спросил не для каких-либо, а потому только, что интересуюсь
познанием всякого рода мест, - отвечал на это Чичиков.
За бараньим боком последовали ватрушки, из которых каждая была гораздо
больше тарелки, потом индюк ростом в теленка, набитый всяким добром:
яйцами, рисом, печенками и невесть чем, что все ложилось комом в желудке.
Этим обед и кончился; но когда встали из-за стола, Чичиков почувствовал в
себе тяжести на целый пуд больше. Пошли в гостиную, где уже очутилось на
блюдечке варенье - ни груша, ни слива, ни иная ягода, до которого, впрочем,
не дотронулись ни гость, ни хозяин. Хозяйка вышла, с тем чтобы накласть его
и на другие блюдечки. Воспользовавшись ее отсутствием, Чичиков обратился к
Собакевичу, который, лежа в креслах, только покряхтывал после такого
сытного обеда и издавал ртом какие-то невнятные звуки, крестясь и закрывая
поминутно его рукою. Чичиков обратился к нему с такими словами:
- Я хотел было поговорить с вами об одном дельце.
- Вот еще варенье, - сказала хозяйка, возвращаясь с блюдечком, -
редька, варенная в меду!
- А вот мы его после! - сказал Собакевич. - Ты ступай теперь в свою
комнату, мы с Павлом Ивановичем скинем фраки, маленько приотдохнем!
Хозяйка уже изъявила было готовность послать за пуховиками и
подушками, но хозяин сказал: "Ничего, мы отдохнем в креслах", - и хозяйка
ушла.
Собакевич слегка принагнул голову, приготовляясь слышать, в чем было
дельце.
Чичиков начал как-то очень отдаленно, коснулся вообще всего русского
государства и отозвался с большою похвалою об его пространстве, сказал, что
даже самая древняя римская монархия не была так велика, и иностранцы
справедливо удивляются... Собакевич все слушал, наклонивши голову. И что по
существующим положениям этого государства, в славе которому нет равного,
ревизские души, окончивши жизненное поприще, числятся, однако ж, до подачи
новой ревизской сказки наравне с живыми, чтоб таким образом не обременить
присутственные места множеством мелочных и бесполезных справок и не
увеличить сложность и без того уже весьма сложного государственного
механизма... Собакевич все слушал, наклонивши голову, - и что, однако же,
при всей справедливости этой меры она бывает отчасти тягостна для многих
владельцев, обязывая их взносить подати так, как бы за живой предмет, и что
он, чувствуя уважение личное к нему, готов бы даже отчасти принять на себя
эту действительно тяжелую обязанность. Насчет главного предмета Чичиков
выразился очень осторожно: никак не назвал души умершими, а только
несуществующими.
Собакевич слушал все по-прежнему, нагнувши голову, и хоть бы
что-нибудь похожее на выражение показалось на лице его. Казалось, в этом
теле совсем не было души, или она у него была, но вовсе не там, где
следует, а, как у бессмертного кощея, где-то за горами и закрыта такою
толстою скорлупою, что все, что ни ворочалось на дне ее, не производило
решительно никакого потрясения на поверхности
- Итак?.. - сказал Чичиков, ожидая не без некоторого волнения ответа.
- Вам нужно мертвых душ? - спросил Собакевич очень просто, без
малейшего удивления, как бы речь шла о хлебе.
- Да, - отвечал Чичиков и опять смягчил выражение, прибавивши: -
несуществующих.
- Найдутся, почему не быт