ак предмет, а как посторонние крапинки или
пятнышки на предмете. Сидят они на том же месте, одинаково держат голову,
их почти готов принять за мебель и думаешь, что отроду еще не выходило
слово из таких уст; а где-нибудь в девичьей или в кладовой окажется просто:
ого-го!
- Щи, моя душа, сегодня очень хороши! - сказал Собакевич, хлебнувши
щей и отваливши себе с блюда огромный кусок няни, известного блюда, которое
подается к щам и состоит из бараньего желудка, начиненного гречневой кашей,
мозгом и ножками. - Эдакой няни, - продолжал он, обратившись к Чичикову, -
вы не будете есть в городе, там вам черт знает что подадут!
- У губернатора, однако ж, недурен стол, - сказал Чичиков.
- Да знаете ли, из чего это все готовится? вы есть не станете, когда
узнаете.
- Не знаю, как приготовляется, об этом я не могу судить, но свиные
котлеты и разварная рыба были превосходны.
- Это вам так показалось. Ведь я знаю, что они на рынке покупают.
Купит вон тот каналья повар, что выучился у француза, кота, обдерет его, да
и подает на стол вместо зайца.
- Фу! какую ты неприятность говоришь, - сказала супруга Собакевича.
- А что ж, душенька, так у них делается, я не виноват, так у них у
всех делается. Все что ни есть ненужного, что Акулька у нас бросает, с
позволения сказать, в помойную лохань, они его в суп! да в суп! туда его!
- Ты за столом всегда эдакое расскажешь! - возразила опять супруга
Собакевича.
- Что ж, душа моя, - сказал Собакевич, - если б я сам это делал, но я
тебе прямо в глаза скажу, что я гадостей не стану есть. Мне лягушку хоть
сахаром облепи, не возьму ее в рот, и устрицы тоже не возьму: я знаю, на
что устрица похожа. Возьмите барана, - продолжал он, обращаясь к Чичикову,
- это бараний бок с кашей! Это не те фрикасе, что делаются на барских
кухнях из баранины, какая суток по четыре на рынке валяется! Это все
выдумали доктора немцы да французы, я бы их перевешал за это! Выдумали
диету, лечить голодом! Что у них немецкая жидкостная натура, так они
воображают, что и с русским желудком сладят! Нет, это все не то, это всё
выдумки, это всё... - Здесь Собакевич даже сердито покачал головою. -
Толкуют: просвещенье, просвещенье, а это просвещенье - фук! Сказал бы и
другое слово, да вот только что за столом неприлично. У меня не так. У меня
когда свинина - всю свинью давай на стол, баранина - всего барана тащи,
гусь - всего гуся! Лучше я съем двух блюд, да съем в меру, как душа
требует. - Собакевич подтвердил это делом: он опрокинул половину бараньего
бока к себе на тарелку, съел все, обгрыз, обсосал до последней косточки.
"Да, - подумал Чичиков, - у этого губа не дура".
- У меня не так, - говорил Собакевич, вытирая салфеткою руки, - у меня
не так, как у какого-нибудь Плюшкина: восемьсот душ имеет, а живет и
обедает хуже моего пастуха!
- Кто такой этот Плюшкин? - спросил Чичиков.
- Мошенник, - отвечал Собакевич. - Такой скряга, какого вообразитъ
трудно. В тюрьме колодники лучше живут, чем он: всех людей переморил
голодом.
- Вправду! - подхватил с участием Чичиков. - И вы говорите, что у
него, точно, люди умирают в большом количестве?
- Как мухи мрут.
- Неужели как мухи! А позвольте спросить, как далеко живет он от вас?
- В пяти верстах.
- В пяти верстах! - воскликнул Чичиков и даже почувствовал небольшое
сердечное биение. - Но если выехать из ваших ворот, это будет направо
пятнышки на предмете. Сидят они на том же месте, одинаково держат голову,
их почти готов принять за мебель и думаешь, что отроду еще не выходило
слово из таких уст; а где-нибудь в девичьей или в кладовой окажется просто:
ого-го!
- Щи, моя душа, сегодня очень хороши! - сказал Собакевич, хлебнувши
щей и отваливши себе с блюда огромный кусок няни, известного блюда, которое
подается к щам и состоит из бараньего желудка, начиненного гречневой кашей,
мозгом и ножками. - Эдакой няни, - продолжал он, обратившись к Чичикову, -
вы не будете есть в городе, там вам черт знает что подадут!
- У губернатора, однако ж, недурен стол, - сказал Чичиков.
- Да знаете ли, из чего это все готовится? вы есть не станете, когда
узнаете.
- Не знаю, как приготовляется, об этом я не могу судить, но свиные
котлеты и разварная рыба были превосходны.
- Это вам так показалось. Ведь я знаю, что они на рынке покупают.
Купит вон тот каналья повар, что выучился у француза, кота, обдерет его, да
и подает на стол вместо зайца.
- Фу! какую ты неприятность говоришь, - сказала супруга Собакевича.
- А что ж, душенька, так у них делается, я не виноват, так у них у
всех делается. Все что ни есть ненужного, что Акулька у нас бросает, с
позволения сказать, в помойную лохань, они его в суп! да в суп! туда его!
- Ты за столом всегда эдакое расскажешь! - возразила опять супруга
Собакевича.
- Что ж, душа моя, - сказал Собакевич, - если б я сам это делал, но я
тебе прямо в глаза скажу, что я гадостей не стану есть. Мне лягушку хоть
сахаром облепи, не возьму ее в рот, и устрицы тоже не возьму: я знаю, на
что устрица похожа. Возьмите барана, - продолжал он, обращаясь к Чичикову,
- это бараний бок с кашей! Это не те фрикасе, что делаются на барских
кухнях из баранины, какая суток по четыре на рынке валяется! Это все
выдумали доктора немцы да французы, я бы их перевешал за это! Выдумали
диету, лечить голодом! Что у них немецкая жидкостная натура, так они
воображают, что и с русским желудком сладят! Нет, это все не то, это всё
выдумки, это всё... - Здесь Собакевич даже сердито покачал головою. -
Толкуют: просвещенье, просвещенье, а это просвещенье - фук! Сказал бы и
другое слово, да вот только что за столом неприлично. У меня не так. У меня
когда свинина - всю свинью давай на стол, баранина - всего барана тащи,
гусь - всего гуся! Лучше я съем двух блюд, да съем в меру, как душа
требует. - Собакевич подтвердил это делом: он опрокинул половину бараньего
бока к себе на тарелку, съел все, обгрыз, обсосал до последней косточки.
"Да, - подумал Чичиков, - у этого губа не дура".
- У меня не так, - говорил Собакевич, вытирая салфеткою руки, - у меня
не так, как у какого-нибудь Плюшкина: восемьсот душ имеет, а живет и
обедает хуже моего пастуха!
- Кто такой этот Плюшкин? - спросил Чичиков.
- Мошенник, - отвечал Собакевич. - Такой скряга, какого вообразитъ
трудно. В тюрьме колодники лучше живут, чем он: всех людей переморил
голодом.
- Вправду! - подхватил с участием Чичиков. - И вы говорите, что у
него, точно, люди умирают в большом количестве?
- Как мухи мрут.
- Неужели как мухи! А позвольте спросить, как далеко живет он от вас?
- В пяти верстах.
- В пяти верстах! - воскликнул Чичиков и даже почувствовал небольшое
сердечное биение. - Но если выехать из ваших ворот, это будет направо