никак
нельзя говорить, как с человеком близким... никакого прямодушия, ни
искренности! совершенный Собакевич, такой подлец!
- Да за что же ты бранишь меня? Виноват разве я, что не играю? Продай
мне душ одних, если уж ты такой человек, что дрожишь из-за этого вздору.
- Черта лысого получишь! хотел было, даром хотел отдать, но теперь вот
не получишь же! Хоть три царства давай, не отдам. Такой шильник, печник
гадкий! С этих пор с тобой никакого дела не хочу иметь. Порфирий, ступай
скажи конюху, чтобы не давал овса лошадям его, пусть их едят одно сено.
Последнего заключения Чичиков никак не ожидал.
- Лучше б ты мне просто на глаза не показывался! - сказал Ноздрев.
Несмотря, однако ж, на такую размолвку, гость и хозяин поужинали
вместе, хотя на этот раз не стояло на столе никаких вин с затейливыми
именами. Торчала одна только бутылка с какие-то кипрским, которое было то,
что называют кислятина во всех отношениях. После у ужина Ноздрев сказал
Чичикову, отведя его в боковую комнату, где была приготовлена для него
постель:
- Вот тебе постель! Не хочу и доброй ночи желать тебе!
Чичиков остался по уходе Ноздрева в самом неприятном расположении
духа. Он внутренно досадовал на себя, бранил себя за то, что к нему заехал
и потерял даром время Но еще более бранил себя за то, что заговорил с ним о
деле, поступил неосторожно, как ребенок, как дурак: ибо дело совсем не
такого роду, чтобы быть вверену Ноздреву... Ноздрев человек-дрянь, Ноздрев
может наврать, прибавить, распустить черт знает что, выйдут еще
какие-нибудь сплетни - нехорошо, нехорошо. "Просто дурак я". - говорил он
сам себе. Ночь спал он очень дурно. Какие-то маленькие пребойкие насекомые
кусали его нестерпимо больно, так что он всей горстью скреб по уязвленному
месту, приговаривая: "А, чтоб вас черт побрал вместе с Ноздревым!"
Проснулся он ранним утром. Первым делом его было, надевши халат и сапоги,
отправиться через двор в конюшню приказать Селифану сей же час закладывать
бричку. Возвращаясь через двор, он встретился с Ноздревым, который был
также в халате, с трубкою в зубах.
Ноздрев приветствовал его по-дружески и спросил, каково ему спалось.
- Так себе, - отвечал Чичиков весьма сухо.
- А я, брат, - говорил Ноздрев, - такая мерзость лезла всю ночь, что
гнусно рассказывать, и во рту после вчерашнего точно эскадрон переночевал.
Представь: снилось, что меня высекли, ей-ей! и, вообрази, кто? Вот ни за
что не угадаешь: штабс-ротмистр Поцелуев вместе с Кувшинниковым.
"Да, - подумал про себя Чичиков, - хорошо бы, если б тебя отодрали
наяву".
- Ей-богу! да пребольно! Проснулся: черт возьми, в самом деле что-то
почесывается, - верно, ведьмы блохи. Ну, ты ступай теперь одевайся, я к
тебе сейчас приду. Нужно только ругнуть подлеца приказчика.
Чичиков ушел в комнату одеться и умыться. Когда после того вышел он в
столовую, там уже стоял на столе чайный прибор с бутылкою рома. В комнате
были следы вчерашнего обеда и ужина; кажется, половая щетка не
притрогивалась вовсе. На полу валялись хлебные крохи, а табачная зола видна
даже была на скатерти. Сам хозяин, не замедливший скоро войти, ничего не
имел у себя под халатом, кроме открытой груди, на которой росла какая-то
борода. Держа в руке чубук и прихлебывая из чашки, он был очень хорош для
живописца, не любящего страх господ прилизанных и завитых, подобно
цирюльным вывескам, или выстриженных под гребенку.
нельзя говорить, как с человеком близким... никакого прямодушия, ни
искренности! совершенный Собакевич, такой подлец!
- Да за что же ты бранишь меня? Виноват разве я, что не играю? Продай
мне душ одних, если уж ты такой человек, что дрожишь из-за этого вздору.
- Черта лысого получишь! хотел было, даром хотел отдать, но теперь вот
не получишь же! Хоть три царства давай, не отдам. Такой шильник, печник
гадкий! С этих пор с тобой никакого дела не хочу иметь. Порфирий, ступай
скажи конюху, чтобы не давал овса лошадям его, пусть их едят одно сено.
Последнего заключения Чичиков никак не ожидал.
- Лучше б ты мне просто на глаза не показывался! - сказал Ноздрев.
Несмотря, однако ж, на такую размолвку, гость и хозяин поужинали
вместе, хотя на этот раз не стояло на столе никаких вин с затейливыми
именами. Торчала одна только бутылка с какие-то кипрским, которое было то,
что называют кислятина во всех отношениях. После у ужина Ноздрев сказал
Чичикову, отведя его в боковую комнату, где была приготовлена для него
постель:
- Вот тебе постель! Не хочу и доброй ночи желать тебе!
Чичиков остался по уходе Ноздрева в самом неприятном расположении
духа. Он внутренно досадовал на себя, бранил себя за то, что к нему заехал
и потерял даром время Но еще более бранил себя за то, что заговорил с ним о
деле, поступил неосторожно, как ребенок, как дурак: ибо дело совсем не
такого роду, чтобы быть вверену Ноздреву... Ноздрев человек-дрянь, Ноздрев
может наврать, прибавить, распустить черт знает что, выйдут еще
какие-нибудь сплетни - нехорошо, нехорошо. "Просто дурак я". - говорил он
сам себе. Ночь спал он очень дурно. Какие-то маленькие пребойкие насекомые
кусали его нестерпимо больно, так что он всей горстью скреб по уязвленному
месту, приговаривая: "А, чтоб вас черт побрал вместе с Ноздревым!"
Проснулся он ранним утром. Первым делом его было, надевши халат и сапоги,
отправиться через двор в конюшню приказать Селифану сей же час закладывать
бричку. Возвращаясь через двор, он встретился с Ноздревым, который был
также в халате, с трубкою в зубах.
Ноздрев приветствовал его по-дружески и спросил, каково ему спалось.
- Так себе, - отвечал Чичиков весьма сухо.
- А я, брат, - говорил Ноздрев, - такая мерзость лезла всю ночь, что
гнусно рассказывать, и во рту после вчерашнего точно эскадрон переночевал.
Представь: снилось, что меня высекли, ей-ей! и, вообрази, кто? Вот ни за
что не угадаешь: штабс-ротмистр Поцелуев вместе с Кувшинниковым.
"Да, - подумал про себя Чичиков, - хорошо бы, если б тебя отодрали
наяву".
- Ей-богу! да пребольно! Проснулся: черт возьми, в самом деле что-то
почесывается, - верно, ведьмы блохи. Ну, ты ступай теперь одевайся, я к
тебе сейчас приду. Нужно только ругнуть подлеца приказчика.
Чичиков ушел в комнату одеться и умыться. Когда после того вышел он в
столовую, там уже стоял на столе чайный прибор с бутылкою рома. В комнате
были следы вчерашнего обеда и ужина; кажется, половая щетка не
притрогивалась вовсе. На полу валялись хлебные крохи, а табачная зола видна
даже была на скатерти. Сам хозяин, не замедливший скоро войти, ничего не
имел у себя под халатом, кроме открытой груди, на которой росла какая-то
борода. Держа в руке чубук и прихлебывая из чашки, он был очень хорош для
живописца, не любящего страх господ прилизанных и завитых, подобно
цирюльным вывескам, или выстриженных под гребенку.