о бы ни случилось с ним; но судьбам угодно было спасти бока,
плеча и все благовоспитанные части нашего героя. Неожиданным образом
звякнули вдруг, как с облаков, задребезжавшие звуки колокольчика, раздался
ясно стук колес подлетевшей к крыльцу телеги, и отозвались даже в самой
комнате тяжелый храп и тяжкая одышка разгоряченных коней остановившейся
тройки. Все невольно глянули в окно: кто-то, с усами, в полувоенном
сюртуке, вылезал из телеги. Осведомившись в передней, вошел он в ту самую
минуту, когда Чичиков не успел еще опомниться от своего страха и был в
самом жалком положении, в каком когда-либо находился смертный.
- Позвольте узнать, кто здесь господин Ноздрев? - сказал незнакомец,
посмотревши в некотором недоумении на Ноздрева, который стоял с чубуком в
руке, и на Чичикова, который едва начинал оправляться от своего невыгодного
положения.
- Позвольте прежде узнать, с кем имею честь говорить? - сказал
Ноздрев, подходя к нему ближе.
- Капитан-исправник.
- А что вам угодно?
- Я приехал вам объявить сообщенное мне извещение, что вы находитесь
под судом до времени окончания решения по вашему делу.
- Что за вздор, по какому делу? - сказал Ноздрев.
- Вы были замешаны в историю, по случаю нанесения помещику Максимову
личной обиды розгами в пьяном виде.
- Вы врете! я и в глаза не видал помещика Максимова!
- Милостивый государь! позвольте вам доложить, что я офицер. Вы можете
это сказать вашему слуге, а не мне!
Здесь Чичиков, не дожидаясь, что будет отвечать на это Ноздрев, скорее
за шапку да по-за спиною капитана-исправника выскользнул на крыльцо, сел в
бричку и велел Селифану погонять лошадей во весь дух.
ГЛАВА ПЯТАЯ
Герой наш трухнул, однако ж, порядком. Хотя бричка мчалась во всю
пропащую и деревня Ноздрева давно унеслась из вида, закрывшись полями,
отлогостями и пригорками, но он все еще поглядывал назад со страхом, как бы
ожидая, что вот-вот налетит погоня. Дыхание его переводилось с трудом, и
когда он попробовал приложить руку к сердцу, то почувствовал, что оно
билось, как перепелка в клетке. "Эк какую баню задал! смотри ты какой!" Тут
много было посулено Ноздреву всяких нелегких и сильных желаний; попались
даже и нехорошие слова. Что ж делать? Русский человек, да еще и в сердцах.
К тому ж дело было совсем нешуточное. "Что ни говори, - сказал он сам в
себе, - а не подоспей капитан-исправник, мне бы, может быть, не далось бы
более и на свет божий взглянуть! Пропал бы, как волдырь на воде, без
всякого следа, не оставивши потомков, не доставив будущим детям ни
состояния, ни честного имени!" Герой наш очень заботился о своих потомках.
"Экой скверный барин! - думал про себя Селифан. - Я еще не видал
такого барина. То есть плюнуть бы ему за это! Ты лучше человеку не дай
есть, а коня ты должен кормить, потому что конь любит овес. Это его
продовольство: что, примером, нам кошт, то для него овес, он его
продовольство".
Кони тоже, казалось, думали невыгодно об Ноздреве: не только гнедой и
Заседатель, но и сам чубарый был не в духе. Хотя ему на часть и доставался
всегда овес потуже и Селифан не иначе всыпал ему в корыто, как сказавши
прежде: "Эх ты, подлец!" - но, однако ж, это все-таки был овес, а не
простое сено, он жевал его с удовольствием и часто засовывал длинную морду
свою в корытца к товарищам поотведать, какое у них было продовольствие,
особливо когда Селифана не
плеча и все благовоспитанные части нашего героя. Неожиданным образом
звякнули вдруг, как с облаков, задребезжавшие звуки колокольчика, раздался
ясно стук колес подлетевшей к крыльцу телеги, и отозвались даже в самой
комнате тяжелый храп и тяжкая одышка разгоряченных коней остановившейся
тройки. Все невольно глянули в окно: кто-то, с усами, в полувоенном
сюртуке, вылезал из телеги. Осведомившись в передней, вошел он в ту самую
минуту, когда Чичиков не успел еще опомниться от своего страха и был в
самом жалком положении, в каком когда-либо находился смертный.
- Позвольте узнать, кто здесь господин Ноздрев? - сказал незнакомец,
посмотревши в некотором недоумении на Ноздрева, который стоял с чубуком в
руке, и на Чичикова, который едва начинал оправляться от своего невыгодного
положения.
- Позвольте прежде узнать, с кем имею честь говорить? - сказал
Ноздрев, подходя к нему ближе.
- Капитан-исправник.
- А что вам угодно?
- Я приехал вам объявить сообщенное мне извещение, что вы находитесь
под судом до времени окончания решения по вашему делу.
- Что за вздор, по какому делу? - сказал Ноздрев.
- Вы были замешаны в историю, по случаю нанесения помещику Максимову
личной обиды розгами в пьяном виде.
- Вы врете! я и в глаза не видал помещика Максимова!
- Милостивый государь! позвольте вам доложить, что я офицер. Вы можете
это сказать вашему слуге, а не мне!
Здесь Чичиков, не дожидаясь, что будет отвечать на это Ноздрев, скорее
за шапку да по-за спиною капитана-исправника выскользнул на крыльцо, сел в
бричку и велел Селифану погонять лошадей во весь дух.
ГЛАВА ПЯТАЯ
Герой наш трухнул, однако ж, порядком. Хотя бричка мчалась во всю
пропащую и деревня Ноздрева давно унеслась из вида, закрывшись полями,
отлогостями и пригорками, но он все еще поглядывал назад со страхом, как бы
ожидая, что вот-вот налетит погоня. Дыхание его переводилось с трудом, и
когда он попробовал приложить руку к сердцу, то почувствовал, что оно
билось, как перепелка в клетке. "Эк какую баню задал! смотри ты какой!" Тут
много было посулено Ноздреву всяких нелегких и сильных желаний; попались
даже и нехорошие слова. Что ж делать? Русский человек, да еще и в сердцах.
К тому ж дело было совсем нешуточное. "Что ни говори, - сказал он сам в
себе, - а не подоспей капитан-исправник, мне бы, может быть, не далось бы
более и на свет божий взглянуть! Пропал бы, как волдырь на воде, без
всякого следа, не оставивши потомков, не доставив будущим детям ни
состояния, ни честного имени!" Герой наш очень заботился о своих потомках.
"Экой скверный барин! - думал про себя Селифан. - Я еще не видал
такого барина. То есть плюнуть бы ему за это! Ты лучше человеку не дай
есть, а коня ты должен кормить, потому что конь любит овес. Это его
продовольство: что, примером, нам кошт, то для него овес, он его
продовольство".
Кони тоже, казалось, думали невыгодно об Ноздреве: не только гнедой и
Заседатель, но и сам чубарый был не в духе. Хотя ему на часть и доставался
всегда овес потуже и Селифан не иначе всыпал ему в корыто, как сказавши
прежде: "Эх ты, подлец!" - но, однако ж, это все-таки был овес, а не
простое сено, он жевал его с удовольствием и часто засовывал длинную морду
свою в корытца к товарищам поотведать, какое у них было продовольствие,
особливо когда Селифана не