в некотором роде, на свой счет; у меня много раненых, все они
имеют равное право... Вооружитесь терпением. Приедет государь, я могу вам
дать честное слово, что его монаршая милость вас не оставит". - "Но, ваше
высокопревосходительство, я не могу ждать", - говорит Копейкин, и говорит,
в некотором отношении, грубо. Вельможе, понимаете, сделалось уже досадно. В
самом деле: тут со всех сторон генералы ожидают решений, приказаний; дела,
так сказать, важные, государственные, требующие самоскорейшего исполнения,
- минута упущения может быть важна, - а тут еще привязался сбоку
неотвязчивый черт. "Извините, говорит, мне некогда... меня ждут дела важнее
ваших". Напоминает способом, в некотором роде, тонким, что пора наконец и
выйти. А мой Копейкин, - голод-то, знаете, пришпорил его: "Как- хотите,
ваше высокопревосходительство, говорит, не сойду с места до тех пор, пока
не дадите резолюцию" Ну... можете представить: отвечать таким образом
вельможе, которому стоит только слово - так вот уж и полетел вверх тарашки,
так что и черт тебя не отыщет.. Тут если нашему брату скажет чиновник,
одним чином поменьше, подобное, так уж и грубость. Ну, а там размер-то,
размер каков: генерал-аншеф и какой-нибудь капитан Копейкин! Девяносто
рублей и нуль! Генерал, понимаете, больше ничего, как только взглянул, а
взгляд - огнестрельное оружие: души уж нет - уж она ушла в пятки. А мой
Копейкин, можете вообразить, ни с места, стоит как вкопанный. "Что же вы?"
- говорит генерал и принял его, как говорится, в лопатки. Впрочем, сказать
правду, обошелся он еще довольно милостиво: иной бы пугнул так, что дня три
вертелась бы после того улица вверх ногами, а он сказал только: "Хорошо,
говорит, если вам здесь дорого жить и вы не можете в столице покойно
ожидать решенья вашей участи, так я вас вышлю на казенный счет. Позвать
фельдъегеря! препроводить его на место жительства!" А фельдъегерь уж там,
понимаете, и стоит: трехаршинный мужичина какой-нибудь, ручища у него,
можете вообразить, самой натурой устроена для ямщиков, - словом, дантист
эдакой... Вот его, раба божия, схватили, сударь мой, да в тележку, с
фельдъегерем. "Ну, - Копейкин думает, - по крайней мере не нужно платить
прогонов, спасибо и за то". Вот он, сударь мой, едет на фельдъегере, да,
едучи на фельдъегере, в некотором роде, так сказать, рассуждает сам себе:
"Когда генерал говорит, чтобы я поискал сам средств помочь себе, - хорошо,
говорит, я, говорит, найду средства!" Ну, уж как только его доставили на
место и куда именно привезли, ничего этого неизвестно. Так, понимаете, и
слухи о капитане Копейкине канули в реку забвения, в какую-нибудь эдакую
Лету, как называют поэты. Но, позвольте, господа, вот тут-то и начинается,
можно сказать, нить, завязка романа. Итак, куда делся Копейкин, неизвестно;
но не прошло, можете представить себе, двух месяцев, как появилась в
рязанских лесах шайка разбойников, и атаман-то этой шайки был, судырь мой
не кто другой..."
- Только позволь, Иван Андреевич, - сказал вдруг, прервавши его,
полицеймейстер, - ведь капитан Копейкин ты сам сказал, без руки и ноги, а у
Чичикова...
Здесь почтмейстер вскрикнул и хлопнул со всего размаха рукой по своему
лбу, назвавши себя публично при всех телятиной. Он не мог понять, как
подобное обстоятельство не пришло ему в самом начале рассказа, и сознался,
что совершенно справедлива поговорка: "Русский человек задним умом крепок".
Однако ж минуту спустя он тут же стал хитрить и попробовал был
имеют равное право... Вооружитесь терпением. Приедет государь, я могу вам
дать честное слово, что его монаршая милость вас не оставит". - "Но, ваше
высокопревосходительство, я не могу ждать", - говорит Копейкин, и говорит,
в некотором отношении, грубо. Вельможе, понимаете, сделалось уже досадно. В
самом деле: тут со всех сторон генералы ожидают решений, приказаний; дела,
так сказать, важные, государственные, требующие самоскорейшего исполнения,
- минута упущения может быть важна, - а тут еще привязался сбоку
неотвязчивый черт. "Извините, говорит, мне некогда... меня ждут дела важнее
ваших". Напоминает способом, в некотором роде, тонким, что пора наконец и
выйти. А мой Копейкин, - голод-то, знаете, пришпорил его: "Как- хотите,
ваше высокопревосходительство, говорит, не сойду с места до тех пор, пока
не дадите резолюцию" Ну... можете представить: отвечать таким образом
вельможе, которому стоит только слово - так вот уж и полетел вверх тарашки,
так что и черт тебя не отыщет.. Тут если нашему брату скажет чиновник,
одним чином поменьше, подобное, так уж и грубость. Ну, а там размер-то,
размер каков: генерал-аншеф и какой-нибудь капитан Копейкин! Девяносто
рублей и нуль! Генерал, понимаете, больше ничего, как только взглянул, а
взгляд - огнестрельное оружие: души уж нет - уж она ушла в пятки. А мой
Копейкин, можете вообразить, ни с места, стоит как вкопанный. "Что же вы?"
- говорит генерал и принял его, как говорится, в лопатки. Впрочем, сказать
правду, обошелся он еще довольно милостиво: иной бы пугнул так, что дня три
вертелась бы после того улица вверх ногами, а он сказал только: "Хорошо,
говорит, если вам здесь дорого жить и вы не можете в столице покойно
ожидать решенья вашей участи, так я вас вышлю на казенный счет. Позвать
фельдъегеря! препроводить его на место жительства!" А фельдъегерь уж там,
понимаете, и стоит: трехаршинный мужичина какой-нибудь, ручища у него,
можете вообразить, самой натурой устроена для ямщиков, - словом, дантист
эдакой... Вот его, раба божия, схватили, сударь мой, да в тележку, с
фельдъегерем. "Ну, - Копейкин думает, - по крайней мере не нужно платить
прогонов, спасибо и за то". Вот он, сударь мой, едет на фельдъегере, да,
едучи на фельдъегере, в некотором роде, так сказать, рассуждает сам себе:
"Когда генерал говорит, чтобы я поискал сам средств помочь себе, - хорошо,
говорит, я, говорит, найду средства!" Ну, уж как только его доставили на
место и куда именно привезли, ничего этого неизвестно. Так, понимаете, и
слухи о капитане Копейкине канули в реку забвения, в какую-нибудь эдакую
Лету, как называют поэты. Но, позвольте, господа, вот тут-то и начинается,
можно сказать, нить, завязка романа. Итак, куда делся Копейкин, неизвестно;
но не прошло, можете представить себе, двух месяцев, как появилась в
рязанских лесах шайка разбойников, и атаман-то этой шайки был, судырь мой
не кто другой..."
- Только позволь, Иван Андреевич, - сказал вдруг, прервавши его,
полицеймейстер, - ведь капитан Копейкин ты сам сказал, без руки и ноги, а у
Чичикова...
Здесь почтмейстер вскрикнул и хлопнул со всего размаха рукой по своему
лбу, назвавши себя публично при всех телятиной. Он не мог понять, как
подобное обстоятельство не пришло ему в самом начале рассказа, и сознался,
что совершенно справедлива поговорка: "Русский человек задним умом крепок".
Однако ж минуту спустя он тут же стал хитрить и попробовал был