удивительного, что чиновники невольно задумались на
этом пункте; скоро, однако же, спохватились, заметив, что воображение их
уже чересчур рысисто и что все это не то. Думали, думали, толковали,
толковали и наконец решили, что не худо бы еще расспросить хорошенько
Ноздрева. Так как он первый вынес историю о мертвых душах и был, как
говорится, в каких-то тесных отношениях с Чичиковым, стало быть, без
сомнения, знает кое-что из обстоятельств его жизни, то попробовать еще, что
скажет Ноздрев.
Странные люди эти господа чиновники, а за ними и все прочие звания:
ведь очень хорошо знали, что Ноздрев лгун, что ему нельзя верить ни в одном
слове, ни в самой безделице, а между тем именно прибегнули к нему. Поди ты
сладь с человеком! не верит в бога, а верит, что если почешется переносье,
то непременно умрет; пропустит мимо создание поэта, ясное как день, все
проникнутое согласием и высокою мудростью простоты, а бросится именно на
то, где какой-нибудь удалец напутает, наплетет, изломает, выворотит
природу, и ему оно понравится, и он станет кричать: "Вот оно, вот настоящее
знание тайн сердца!" Всю жизнь не ставит в грош докторов, а кончится тем,
что обратится наконец к бабе, которая лечит зашептываньями и заплевками,
или, еще лучше, выдумает сам какой-нибудь декохт из невесть какой дряни,
которая, бог знает почему, вообразится ему именно средством против его
болезни. Конечно, можно отчасти извинить господ чиновников действительно
затруднительным их положением. Утопающий, говорят, хватается и за маленькую
щепку, и у него нет в это время рассудка подумать, что на щепке может разве
прокатиться верхом муха, а в нем весу чуть не четыре пуда, если даже не
целых пять; но не приходит ему в то время соображение в голову, и он
хватается за щепку. Так и господа наши ухватились наконец и за Ноздрева.
Полицеймейстер в ту же минуту написал к нему записочку пожаловать на вечер,
и квартальный, в ботфортах, с привлекательным румянцем на щеках, побежал в
ту же минуту, придерживая шпагу, вприскочку на квартиру Ноздрева. Ноздрев
был занят важным делом; целые четыре дня уже не выходил он из комнаты, не
впускал никого и получал обед в окошко, - словом, даже исхудал и позеленел.
Дело требовало большой внимательности: оно состояло в подбирании из
нескольких десятков дюжин карт одной талии, но самой меткой, на которую
можно было бы понадеяться, как на вернейшего друга. Работы оставалось еще
по крайней мере на две недели; во все продолжение этого времени Порфирий
должен был чистить меделянскому щенку пуп особенной щеточкой и мыть его три
раза на день в мыле. Ноздрев был очень рассержен за то, что потревожили его
уединение; прежде всего он отправил квартального к черту, но, когда
прочитал в записке городничего, что может случиться пожива, потому что на
вечер ожидают какого-то новичка, смягчился в ту ж минуту, запер комнату
наскоро ключом, оделся как попало и отправился к ним. Показания,
свидетельства и предположения Ноздрева представили такую резкую
противоположность таковым же господ чиновников, что и последние их догадки
были сбиты с толку. Это был решительно человек, для которого не
существовало сомнений вовсе; и сколько у них заметно было шаткости и
робости в предположениях, столько у него твердости и уверенности. Он
отвечал на все пункты даже не заикнувшись, объявил, что Чичиков накупил
мертвых душ на несколько тысяч и что он сам продал ему, потому что не видит
причины, почему не продать; на вопрос, не шпион ли он и
этом пункте; скоро, однако же, спохватились, заметив, что воображение их
уже чересчур рысисто и что все это не то. Думали, думали, толковали,
толковали и наконец решили, что не худо бы еще расспросить хорошенько
Ноздрева. Так как он первый вынес историю о мертвых душах и был, как
говорится, в каких-то тесных отношениях с Чичиковым, стало быть, без
сомнения, знает кое-что из обстоятельств его жизни, то попробовать еще, что
скажет Ноздрев.
Странные люди эти господа чиновники, а за ними и все прочие звания:
ведь очень хорошо знали, что Ноздрев лгун, что ему нельзя верить ни в одном
слове, ни в самой безделице, а между тем именно прибегнули к нему. Поди ты
сладь с человеком! не верит в бога, а верит, что если почешется переносье,
то непременно умрет; пропустит мимо создание поэта, ясное как день, все
проникнутое согласием и высокою мудростью простоты, а бросится именно на
то, где какой-нибудь удалец напутает, наплетет, изломает, выворотит
природу, и ему оно понравится, и он станет кричать: "Вот оно, вот настоящее
знание тайн сердца!" Всю жизнь не ставит в грош докторов, а кончится тем,
что обратится наконец к бабе, которая лечит зашептываньями и заплевками,
или, еще лучше, выдумает сам какой-нибудь декохт из невесть какой дряни,
которая, бог знает почему, вообразится ему именно средством против его
болезни. Конечно, можно отчасти извинить господ чиновников действительно
затруднительным их положением. Утопающий, говорят, хватается и за маленькую
щепку, и у него нет в это время рассудка подумать, что на щепке может разве
прокатиться верхом муха, а в нем весу чуть не четыре пуда, если даже не
целых пять; но не приходит ему в то время соображение в голову, и он
хватается за щепку. Так и господа наши ухватились наконец и за Ноздрева.
Полицеймейстер в ту же минуту написал к нему записочку пожаловать на вечер,
и квартальный, в ботфортах, с привлекательным румянцем на щеках, побежал в
ту же минуту, придерживая шпагу, вприскочку на квартиру Ноздрева. Ноздрев
был занят важным делом; целые четыре дня уже не выходил он из комнаты, не
впускал никого и получал обед в окошко, - словом, даже исхудал и позеленел.
Дело требовало большой внимательности: оно состояло в подбирании из
нескольких десятков дюжин карт одной талии, но самой меткой, на которую
можно было бы понадеяться, как на вернейшего друга. Работы оставалось еще
по крайней мере на две недели; во все продолжение этого времени Порфирий
должен был чистить меделянскому щенку пуп особенной щеточкой и мыть его три
раза на день в мыле. Ноздрев был очень рассержен за то, что потревожили его
уединение; прежде всего он отправил квартального к черту, но, когда
прочитал в записке городничего, что может случиться пожива, потому что на
вечер ожидают какого-то новичка, смягчился в ту ж минуту, запер комнату
наскоро ключом, оделся как попало и отправился к ним. Показания,
свидетельства и предположения Ноздрева представили такую резкую
противоположность таковым же господ чиновников, что и последние их догадки
были сбиты с толку. Это был решительно человек, для которого не
существовало сомнений вовсе; и сколько у них заметно было шаткости и
робости в предположениях, столько у него твердости и уверенности. Он
отвечал на все пункты даже не заикнувшись, объявил, что Чичиков накупил
мертвых душ на несколько тысяч и что он сам продал ему, потому что не видит
причины, почему не продать; на вопрос, не шпион ли он и