инания. Показался розовый свет в светли-
це; и страшно было глянуть тогда ему в лицо: оно казалось кровавым, глу-
бокие морщины только чернели на нем, а глаза были как в огне. Нечестивый
грешник! уже и борода давно поседела, и лицо изрыто морщинами, и высох
весь, а все еще творит богопротивный умысел. Посреди хаты стало веять
белое облако, и что-то похожее на радость сверкнуло в лицо его. Но отче-
го же вдруг стал он недвижим, с разинутым ртом, не смея пошевелиться, и
отчего волосы щетиною поднялись на его голове? В облаке перед ним свети-
лось чье-то чудное лицо. Непрошеное, незваное, явилось оно к нему в гос-
ти; чем далее, выяснивалось больше и вперило неподвижные очи. Черты его,
брови, глаза, губы - все незнакомое ему. Никогда во всю жизнь свою он
его не видывал. И страшного, кажется, в нем мало, а непреодолимый ужас
напал на него. А незнакомая дивная голова сквозь облако так же неподвиж-
но глядела на него. Облако уже и пропало; а неведомые черты еще резче
выказывались, и острые очи не отрывались от него. Колдун весь побелел
как полотно. Диким, не своим голосом вскрикнул, опрокинул горшок... Все
пропало.
XI
- Спокой себя, моя любая сестра! - говорил старый есаул Горобець. -
Сны редко говорят правду.
- Приляг, сестрица! - говорила молодая его невестка. - Я позову ста-
руху, ворожею; против ее никакая сила не устоит. Она выльет переполох
тебе.
- Ничего не бойся! - говорил сын его, хватаясь за саблю, - никто тебя
не обидит.
Пасмурно, мутными глазами глядела на всех Катерина и не находила ре-
чи. "Я сама устроила себе погибель. Я выпустила его". Наконец она сказа-
ла:
- Мне нет от него покоя! Вот уже десять дней я у вас в Киеве; а горя
ни капли не убавилось. Думала, буду хоть в тишине растить на месть сы-
на... Страшен, страшен привиделся он мне во сне! Боже сохрани и вам уви-
деть его! Сердце мое до сих пор бьется. "Я зарублю твое дитя, Катерина,
- кричал он, - если не выйдешь за меня замуж!.." - и, зарыдав, кинулась
она к колыбели, а испуганное дитя протянуло ручопки и кричало.
Кипел и сверкал сын есаула от гнева, слыша такие речи.
Расходился и сам есаул Горобець:
- Пусть попробует он, окаянный антихрист, прийти сюда; отведает, бы-
вает ли сила в руках старого козака. Бог видит, - говорил он, подымая
кверху прозорливые очи, - не летел ли я подать руку брату Данилу? Его
святая воля! застал уже на холодной постеле, на которой много, много
улеглось козацкого народа. Зато разве не пышна была тризна по нем? вы-
пустили ли хоть одного ляха живого? Успокойся же, мое дитя! никто не
посмеет тебя обидеть, разве ни меня не будет, ни моего сына.
Кончив слова свои, старый есаул пришел к колыбели, и дитя, увидевши
висевшую на ремне у него в серебряной оправе красную люльку и гаман с
блестящим огнивом, протянуло к нему ручонки и засмеялось.
- По отцу пойдет, - сказал старый есаул, снимая с себя люльку и отда-
вая ему, - еще от колыбели не отстал, а уже думает курить люльку.
Тихо вздохнула Катерина и стала качать колыбель. Сговорились провесть
ночь вместе, и мало погодя уснули все. Уснула и Катерина.
На дворе и в хате все было тихо; не спали только козаки, стоявшие на
сторо'же. Вдруг Катерина, вскрикнув, проснулась, и за нею проснулись
все. "Он убит, он зарезан!" - кричала она и кинулась к колыбели.
Все обступили колыбель и окаменели от страха, увидевши, что в ней ле-
жало неживое дитя. Ни звук
це; и страшно было глянуть тогда ему в лицо: оно казалось кровавым, глу-
бокие морщины только чернели на нем, а глаза были как в огне. Нечестивый
грешник! уже и борода давно поседела, и лицо изрыто морщинами, и высох
весь, а все еще творит богопротивный умысел. Посреди хаты стало веять
белое облако, и что-то похожее на радость сверкнуло в лицо его. Но отче-
го же вдруг стал он недвижим, с разинутым ртом, не смея пошевелиться, и
отчего волосы щетиною поднялись на его голове? В облаке перед ним свети-
лось чье-то чудное лицо. Непрошеное, незваное, явилось оно к нему в гос-
ти; чем далее, выяснивалось больше и вперило неподвижные очи. Черты его,
брови, глаза, губы - все незнакомое ему. Никогда во всю жизнь свою он
его не видывал. И страшного, кажется, в нем мало, а непреодолимый ужас
напал на него. А незнакомая дивная голова сквозь облако так же неподвиж-
но глядела на него. Облако уже и пропало; а неведомые черты еще резче
выказывались, и острые очи не отрывались от него. Колдун весь побелел
как полотно. Диким, не своим голосом вскрикнул, опрокинул горшок... Все
пропало.
XI
- Спокой себя, моя любая сестра! - говорил старый есаул Горобець. -
Сны редко говорят правду.
- Приляг, сестрица! - говорила молодая его невестка. - Я позову ста-
руху, ворожею; против ее никакая сила не устоит. Она выльет переполох
тебе.
- Ничего не бойся! - говорил сын его, хватаясь за саблю, - никто тебя
не обидит.
Пасмурно, мутными глазами глядела на всех Катерина и не находила ре-
чи. "Я сама устроила себе погибель. Я выпустила его". Наконец она сказа-
ла:
- Мне нет от него покоя! Вот уже десять дней я у вас в Киеве; а горя
ни капли не убавилось. Думала, буду хоть в тишине растить на месть сы-
на... Страшен, страшен привиделся он мне во сне! Боже сохрани и вам уви-
деть его! Сердце мое до сих пор бьется. "Я зарублю твое дитя, Катерина,
- кричал он, - если не выйдешь за меня замуж!.." - и, зарыдав, кинулась
она к колыбели, а испуганное дитя протянуло ручопки и кричало.
Кипел и сверкал сын есаула от гнева, слыша такие речи.
Расходился и сам есаул Горобець:
- Пусть попробует он, окаянный антихрист, прийти сюда; отведает, бы-
вает ли сила в руках старого козака. Бог видит, - говорил он, подымая
кверху прозорливые очи, - не летел ли я подать руку брату Данилу? Его
святая воля! застал уже на холодной постеле, на которой много, много
улеглось козацкого народа. Зато разве не пышна была тризна по нем? вы-
пустили ли хоть одного ляха живого? Успокойся же, мое дитя! никто не
посмеет тебя обидеть, разве ни меня не будет, ни моего сына.
Кончив слова свои, старый есаул пришел к колыбели, и дитя, увидевши
висевшую на ремне у него в серебряной оправе красную люльку и гаман с
блестящим огнивом, протянуло к нему ручонки и засмеялось.
- По отцу пойдет, - сказал старый есаул, снимая с себя люльку и отда-
вая ему, - еще от колыбели не отстал, а уже думает курить люльку.
Тихо вздохнула Катерина и стала качать колыбель. Сговорились провесть
ночь вместе, и мало погодя уснули все. Уснула и Катерина.
На дворе и в хате все было тихо; не спали только козаки, стоявшие на
сторо'же. Вдруг Катерина, вскрикнув, проснулась, и за нею проснулись
все. "Он убит, он зарезан!" - кричала она и кинулась к колыбели.
Все обступили колыбель и окаменели от страха, увидевши, что в ней ле-
жало неживое дитя. Ни звук