так стара-
тельны, как Шпонька, то он не носил бы с собою в класс кленовой линейки,
которою, как сам он признавался, уставал бить по рукам ленивцев и шалу-
нов. Тетрадка у него всегда была чистенькая, кругом облинеенная, нигде
ни пятнышка. Сидел он всегда смирно, сложив руки и уставив глаза на учи-
теля, и никогда не привешивал сидевшему впереди его товарищу на спину
бумажек, не резал скамьи и не играл до прихода учителя в тесной бабы.
Когда кому нужда была в ножике очинить перо, то он немедленно обращался
к Ивану Федоровичу, зная, что у него всегда водился ножик; и Иван Федо-
рович, тогда еще просто Ванюша, вынимал его из небольшого кожаного че-
хольчика, привязанного к петле своего серенького сюртука, и просил
только не скоблить пера острием ножика, уверяя, что для этого есть тупая
сторона. Такое благонравие скоро привлекло на него внимание даже самого
учителя латинского языка, которого один кашель в сенях, прежде нежели
высовывалась в дверь его фризовая шинель и лицо, изукрашенное оспою, на-
водил страх на весь класс. Этот страшный учитель, у которого на кафедре
всегда лежало два пучка розг и половина слушателей стояла на коленях,
сделал Ивана Федоровича аудитором, несмотря на то что в классе было мно-
го с гораздо лучшими способностями.
Тут не можно пропустить одного случая, сделавшего влияние на всю его
жизнь. Один из вверенных ему учеников, чтобы склонить своего аудитора
написать ему в списке scit3, тогда как он своего урока в зуб не знал,
принес в класс завернутый в бумагу, облитый маслом блин. Иван Федорович,
хотя и держался справедливости, но на эту пору был голоден и не мог про-
тивиться обольщению: взял блин, поставил перед собою книгу и начал есть.
И так был занят этим, что даже не заметил, как в классе сделалась вдруг
мертвая тишина. Тогда только с ужасом очнулся он, когда страшная рука,
протянувшись из фризовой шинели, ухватила его за ухо и вытащила на сре-
дину класса. "Подай сюда блин! Подай, говорят тебе, негодяй!" - сказал
грозный учитель, схватил пальцами масляный блин и выбросил его за окно,
строго запретив бегавшим по двору школьникам поднимать его. После этого
тут же высек он пребольно Ивана Федоровича по рукам. И дело: руки вино-
ваты, зачем брали, а не другая часть тела. Как бы то ни было, только с
этих пор робость, и без того неразлучная с ним, увеличилась еще более.
Может быть, это самое происшествие было причиною того, что он не имел
никогда желания вступить в штатскую службу, видя на опыте, что не всегда
удается хоронить концы.
3 знает (лат.)
Было уже ему без малого пятнадцать лет, когда перешел он во второй
класс, где вместо сокращенного катехизиса и четырех правил арифметики
принялся он за пространный, за книгу о должностях человека и за дроби.
Но, увидевши, что чем дальше в лес, тем больше дров, и получивши извес-
тие, что батюшка приказал долго жить, пробыл еще два года и, с согласия
матушки, вступил потом в П*** пехотный полк.
П*** пехотный полк был совсем не такого сорта, к какому принадлежат
многие пехотные полки; и, несмотря на то, что он большею частию стоял по
деревням, однако ж был на такой ноге, что не уступал иным и кавалерийс-
ким. Большая часть офицеров пила выморозки и умела таскать жидов за пей-
сики не хуже гусаров; несколько человек даже танцевали мазурку, и пол-
ковник П*** полка никогда не упускал случая заметить об этом, разговари-
вая с кем-нибудь в обществе. "
тельны, как Шпонька, то он не носил бы с собою в класс кленовой линейки,
которою, как сам он признавался, уставал бить по рукам ленивцев и шалу-
нов. Тетрадка у него всегда была чистенькая, кругом облинеенная, нигде
ни пятнышка. Сидел он всегда смирно, сложив руки и уставив глаза на учи-
теля, и никогда не привешивал сидевшему впереди его товарищу на спину
бумажек, не резал скамьи и не играл до прихода учителя в тесной бабы.
Когда кому нужда была в ножике очинить перо, то он немедленно обращался
к Ивану Федоровичу, зная, что у него всегда водился ножик; и Иван Федо-
рович, тогда еще просто Ванюша, вынимал его из небольшого кожаного че-
хольчика, привязанного к петле своего серенького сюртука, и просил
только не скоблить пера острием ножика, уверяя, что для этого есть тупая
сторона. Такое благонравие скоро привлекло на него внимание даже самого
учителя латинского языка, которого один кашель в сенях, прежде нежели
высовывалась в дверь его фризовая шинель и лицо, изукрашенное оспою, на-
водил страх на весь класс. Этот страшный учитель, у которого на кафедре
всегда лежало два пучка розг и половина слушателей стояла на коленях,
сделал Ивана Федоровича аудитором, несмотря на то что в классе было мно-
го с гораздо лучшими способностями.
Тут не можно пропустить одного случая, сделавшего влияние на всю его
жизнь. Один из вверенных ему учеников, чтобы склонить своего аудитора
написать ему в списке scit3, тогда как он своего урока в зуб не знал,
принес в класс завернутый в бумагу, облитый маслом блин. Иван Федорович,
хотя и держался справедливости, но на эту пору был голоден и не мог про-
тивиться обольщению: взял блин, поставил перед собою книгу и начал есть.
И так был занят этим, что даже не заметил, как в классе сделалась вдруг
мертвая тишина. Тогда только с ужасом очнулся он, когда страшная рука,
протянувшись из фризовой шинели, ухватила его за ухо и вытащила на сре-
дину класса. "Подай сюда блин! Подай, говорят тебе, негодяй!" - сказал
грозный учитель, схватил пальцами масляный блин и выбросил его за окно,
строго запретив бегавшим по двору школьникам поднимать его. После этого
тут же высек он пребольно Ивана Федоровича по рукам. И дело: руки вино-
ваты, зачем брали, а не другая часть тела. Как бы то ни было, только с
этих пор робость, и без того неразлучная с ним, увеличилась еще более.
Может быть, это самое происшествие было причиною того, что он не имел
никогда желания вступить в штатскую службу, видя на опыте, что не всегда
удается хоронить концы.
3 знает (лат.)
Было уже ему без малого пятнадцать лет, когда перешел он во второй
класс, где вместо сокращенного катехизиса и четырех правил арифметики
принялся он за пространный, за книгу о должностях человека и за дроби.
Но, увидевши, что чем дальше в лес, тем больше дров, и получивши извес-
тие, что батюшка приказал долго жить, пробыл еще два года и, с согласия
матушки, вступил потом в П*** пехотный полк.
П*** пехотный полк был совсем не такого сорта, к какому принадлежат
многие пехотные полки; и, несмотря на то, что он большею частию стоял по
деревням, однако ж был на такой ноге, что не уступал иным и кавалерийс-
ким. Большая часть офицеров пила выморозки и умела таскать жидов за пей-
сики не хуже гусаров; несколько человек даже танцевали мазурку, и пол-
ковник П*** полка никогда не упускал случая заметить об этом, разговари-
вая с кем-нибудь в обществе. "