ные, покончили с своим прошедшим,
что им предстоит новая жизнь, в то время как между другими (вероятно,
других, кроме чиновников, не было налицо) есть еще большие преступники", и
он ставил в пример разбойника, распятого вместе с Христом.
Проповедь Филарета на молебствии по случаю холеры превзошла все
остальные; он взял текстом, как ангел предложил в наказание Давиду избрать
войну, голод или чуму; Давид избрал чуму. Государь приехал в Москву
взбешенный, послал министра двора князя Волконского намылить Филарету голову
и грозился его отправить митрополитом в Грузию. Митрополит смиренно
покорился и разослал новое слово по всем церквам, в котором пояснял, что
напрасно стали бы искать какое-нибудь приложение в тексте первой проповеди к
благочестивейшему императору, что Давид - это мы сами, погрязнувшие в
грехах. Разумеется, тогда и те поняли первую проповедь, которые не добрались
до ее смысла сразу.
Так играл в оппозицию московский митрополит.
Молебствие так же мало помогло от заразы, как хлористая известь;
болезнь увеличивалась.
Я был все время жесточайшей холеры 1849 в Париже. (141) Болезнь
свирепствовала страшно. Июньские жары ее помогали, бедные люди мерли, как
мухи; мещане бежали из Парижа, другие сидели назаперти. Правительство,
исключительно занятое своей борьбой против революционеров, не думало брать
деятельных мер. Тщедушные коллекты 117 были несоразмерны требованиям. Бедные
работники оставались покинутыми на произвол судьбы, в больницах не было
довольно кроватей, у полиции не было достаточно гробов, и в домах, битком
набитых разными семьями, тела оставались дни по два во внутренних комнатах.
В Москве было не так.
Князь Д. В. Голицын, тогдашний генерал-губернатор, человек слабый, но
благородный, образованный и очень уважаемый, увлек московское общество, и
как-то все уладилось по-домашнему, то есть без особенного вмешательства
правительства. Составился комитет из почетных жителей - богатых помещиков и
купцов. Каждый член взял себе одну из частей Москвы. В несколько дней было
открыто двадцать больниц, они не стоили правительству ни копейки, все было
сделано на пожертвованные деньги. Купцы давали даром все, что нужно для
больниц, - одеяла, белье
Но не пошла Москва моя,
как говорит Пушкин, - а зажгла самое себя.
Явилась холера, и снова народный город показался полным сердца и
энергии!
В 1830, в августе, мы поехали в Васильевское, останавливались, по
обыкновению, в радклифовском замке Перхушкова и собирались, покормивши себя
и лошадей, ехать далее. Бакай, подпоясанный полотенцем, уже прокричал
"трогай!" - как какой-то человек, скакавший верхом, дал знак, чтоб мы
остановились, и форейтор Сенатора, в пыли и поту, соскочил с лошади и подал
моему отцу пакет. В этом пакете была Июльская революция! - Два листа
"Journal des Debats", которые он привез с письмом, я перечитал сто раз, я их
знал наизусть - и первый раз скучал в деревне.
Славное было время, события неслись быстро. Едва худощавая фигура Карла
X успела скрыться за туманами Голируда, Бельгия вспыхнула, трон
короля-гражданина качался, какое-то горячее, революционное дуновение
началось в прениях, в литературе. Романы, драмы, поэмы - все снова сделалось
пропагандой, борьбой. (143)
Тогда орнаментальная, декоративная часть революционных п
что им предстоит новая жизнь, в то время как между другими (вероятно,
других, кроме чиновников, не было налицо) есть еще большие преступники", и
он ставил в пример разбойника, распятого вместе с Христом.
Проповедь Филарета на молебствии по случаю холеры превзошла все
остальные; он взял текстом, как ангел предложил в наказание Давиду избрать
войну, голод или чуму; Давид избрал чуму. Государь приехал в Москву
взбешенный, послал министра двора князя Волконского намылить Филарету голову
и грозился его отправить митрополитом в Грузию. Митрополит смиренно
покорился и разослал новое слово по всем церквам, в котором пояснял, что
напрасно стали бы искать какое-нибудь приложение в тексте первой проповеди к
благочестивейшему императору, что Давид - это мы сами, погрязнувшие в
грехах. Разумеется, тогда и те поняли первую проповедь, которые не добрались
до ее смысла сразу.
Так играл в оппозицию московский митрополит.
Молебствие так же мало помогло от заразы, как хлористая известь;
болезнь увеличивалась.
Я был все время жесточайшей холеры 1849 в Париже. (141) Болезнь
свирепствовала страшно. Июньские жары ее помогали, бедные люди мерли, как
мухи; мещане бежали из Парижа, другие сидели назаперти. Правительство,
исключительно занятое своей борьбой против революционеров, не думало брать
деятельных мер. Тщедушные коллекты 117 были несоразмерны требованиям. Бедные
работники оставались покинутыми на произвол судьбы, в больницах не было
довольно кроватей, у полиции не было достаточно гробов, и в домах, битком
набитых разными семьями, тела оставались дни по два во внутренних комнатах.
В Москве было не так.
Князь Д. В. Голицын, тогдашний генерал-губернатор, человек слабый, но
благородный, образованный и очень уважаемый, увлек московское общество, и
как-то все уладилось по-домашнему, то есть без особенного вмешательства
правительства. Составился комитет из почетных жителей - богатых помещиков и
купцов. Каждый член взял себе одну из частей Москвы. В несколько дней было
открыто двадцать больниц, они не стоили правительству ни копейки, все было
сделано на пожертвованные деньги. Купцы давали даром все, что нужно для
больниц, - одеяла, белье
Но не пошла Москва моя,
как говорит Пушкин, - а зажгла самое себя.
Явилась холера, и снова народный город показался полным сердца и
энергии!
В 1830, в августе, мы поехали в Васильевское, останавливались, по
обыкновению, в радклифовском замке Перхушкова и собирались, покормивши себя
и лошадей, ехать далее. Бакай, подпоясанный полотенцем, уже прокричал
"трогай!" - как какой-то человек, скакавший верхом, дал знак, чтоб мы
остановились, и форейтор Сенатора, в пыли и поту, соскочил с лошади и подал
моему отцу пакет. В этом пакете была Июльская революция! - Два листа
"Journal des Debats", которые он привез с письмом, я перечитал сто раз, я их
знал наизусть - и первый раз скучал в деревне.
Славное было время, события неслись быстро. Едва худощавая фигура Карла
X успела скрыться за туманами Голируда, Бельгия вспыхнула, трон
короля-гражданина качался, какое-то горячее, революционное дуновение
началось в прениях, в литературе. Романы, драмы, поэмы - все снова сделалось
пропагандой, борьбой. (143)
Тогда орнаментальная, декоративная часть революционных п