искажены; возле него лежал сторож, занемогший в ночь. (139)
Нам объявили, что университет велено закрыть. В нашем отделении этот
приказ был прочтен профессором технологии Денисовым; он был грустен, может
быть испуган, На другой день к вечеру умер и он.
Мы собрались из всех отделений на большой университетский двор; что-то
трогательное было в этой толпящейся молодежи, которой велено было расстаться
перед заразой. Лица были бледны, особенно одушевлены, многие думали о
родных, друзьях; мы простились с казеннокоштными, которых от нас отделяли
карантинными мерами, и разбрелись небольшими кучками по домам. А дома всех
встретили вонючей хлористой известью, "уксусом четырех разбойников" и такой
диетой, которая одна без хлору и холеры могла свести человека в постель.
Странное дело, это печальное время осталось каким-то торжественным в
моих воспоминаниях.
Москва приняла совсем иной вид. Публичность, не известная в
обыкновенное время, давала новую жизнь. Экипажей было меньше, мрачные толпы
народа стояли на перекрестках и толковали об отравителях; кареты, возившие
больных, шагом двигались, сопровождаемые полицейскими; люди сторонились от
черных фур с трупами. Бюльтени о болезни печатались два раза в день. Город
был оцеплен, как в военное время, и солдаты пристрелили какого-то бедного
дьячка, пробиравшегося через реку. Все это сильно занимало умы, страх перед
болезнию отнял страх перед властями, жители роптали, а тут весть за вестью -
что тот-то занемог, что такой-то умер...
Митрополит устроил общее молебствие. В один день и в одно время
священники с хоругвями обходили свои приходы. Испуганные жители выходили из
домов и бросались на колени во время шествия, прося со слезами отпущения
грехов; самые священники, привыкшие обращаться с богом запанибрата, были
серьезны и тронуты. Доля их шла в Кремль; там на чистом воздухе, окруженный
высшим духовенством, стоял коленопреклоненный митрополит и молился - да мимо
идет чаша сия. На том же месте он молился об убиении декабристов шесть лет
тому назад.
Филарет представлял какого-то оппозиционного иерарха, во имя чего он
делал оппозицию, я никогда не мог понять. Разве во имя своей личности. Он
был человек умный и ученый, владел мастерски русским языком, (140) удачно
вводя в него церковнославянский; все это вместе не давало ему никаких прав
на оппозицию. Народ его не любил и называл масоном, потому что он был в
близости с князем А. Н. Голицыным и проповедовал в Петербурге в самый разгар
библейского общества. Синод запретил учить по его катехизису. Подчиненное
ему духовенство трепетало его деспотизма; может, именно по соперничеству он
и ненавидели друг друга с Николаем.
Филарет умел хитро и ловко унижать временную власть; в его проповедях
просвечивал тот христианский, неопределенный социализм, которым блистали
Лакордер и другие дальновидные католики. Филарет с высоты своего
первосвятительного амвона говорил о том, что человек никогда не может быть
законно орудием другого, что между людьми может только быть обмен услуг, и
это говорил он в государстве, где полнаселения - рабы.
Он говорил колодникам в пересыльном остроге на Воробьевых горах:
"Гражданский закон вас осудил и гонит, а церковь гонится за вами, хочет
сказать еще слово, еще помолиться об вас и благословить на путь". Потом,
утешая их, он прибавлял, что "они, наказан
Нам объявили, что университет велено закрыть. В нашем отделении этот
приказ был прочтен профессором технологии Денисовым; он был грустен, может
быть испуган, На другой день к вечеру умер и он.
Мы собрались из всех отделений на большой университетский двор; что-то
трогательное было в этой толпящейся молодежи, которой велено было расстаться
перед заразой. Лица были бледны, особенно одушевлены, многие думали о
родных, друзьях; мы простились с казеннокоштными, которых от нас отделяли
карантинными мерами, и разбрелись небольшими кучками по домам. А дома всех
встретили вонючей хлористой известью, "уксусом четырех разбойников" и такой
диетой, которая одна без хлору и холеры могла свести человека в постель.
Странное дело, это печальное время осталось каким-то торжественным в
моих воспоминаниях.
Москва приняла совсем иной вид. Публичность, не известная в
обыкновенное время, давала новую жизнь. Экипажей было меньше, мрачные толпы
народа стояли на перекрестках и толковали об отравителях; кареты, возившие
больных, шагом двигались, сопровождаемые полицейскими; люди сторонились от
черных фур с трупами. Бюльтени о болезни печатались два раза в день. Город
был оцеплен, как в военное время, и солдаты пристрелили какого-то бедного
дьячка, пробиравшегося через реку. Все это сильно занимало умы, страх перед
болезнию отнял страх перед властями, жители роптали, а тут весть за вестью -
что тот-то занемог, что такой-то умер...
Митрополит устроил общее молебствие. В один день и в одно время
священники с хоругвями обходили свои приходы. Испуганные жители выходили из
домов и бросались на колени во время шествия, прося со слезами отпущения
грехов; самые священники, привыкшие обращаться с богом запанибрата, были
серьезны и тронуты. Доля их шла в Кремль; там на чистом воздухе, окруженный
высшим духовенством, стоял коленопреклоненный митрополит и молился - да мимо
идет чаша сия. На том же месте он молился об убиении декабристов шесть лет
тому назад.
Филарет представлял какого-то оппозиционного иерарха, во имя чего он
делал оппозицию, я никогда не мог понять. Разве во имя своей личности. Он
был человек умный и ученый, владел мастерски русским языком, (140) удачно
вводя в него церковнославянский; все это вместе не давало ему никаких прав
на оппозицию. Народ его не любил и называл масоном, потому что он был в
близости с князем А. Н. Голицыным и проповедовал в Петербурге в самый разгар
библейского общества. Синод запретил учить по его катехизису. Подчиненное
ему духовенство трепетало его деспотизма; может, именно по соперничеству он
и ненавидели друг друга с Николаем.
Филарет умел хитро и ловко унижать временную власть; в его проповедях
просвечивал тот христианский, неопределенный социализм, которым блистали
Лакордер и другие дальновидные католики. Филарет с высоты своего
первосвятительного амвона говорил о том, что человек никогда не может быть
законно орудием другого, что между людьми может только быть обмен услуг, и
это говорил он в государстве, где полнаселения - рабы.
Он говорил колодникам в пересыльном остроге на Воробьевых горах:
"Гражданский закон вас осудил и гонит, а церковь гонится за вами, хочет
сказать еще слово, еще помолиться об вас и благословить на путь". Потом,
утешая их, он прибавлял, что "они, наказан