116.
Когда декан вызвал меня, публика была несколько утомлена; две
математические лекции распространили уныние и грусть на людей, не понявших
ни одного слова. Уваров требовал что-нибудь поживее и студента с "хорошо
повешенным языком". Щепкин указал на меня.
Я взошел на кафедру. Ловецкий сидел возле неподвижно, положа руки на
ноги, как Мемнон или Озирис, и боялся... Я шепнул ему:
- Экое счастье, что мне пришлось у вас читать, я вас не выдам.
- Не хвались, идучи на рать... - отпечатал, едва шевеля губами и не
смотря на меня, почтенный профессор.
Я чуть не захохотал, но, когда я взглянул перед собой, у меня зарябило
в глазах, я чувствовал, что я побледнел и какая-то сухость покрыла язык. Я
никогда прежде не говорил публично, аудитория была полна студентами - они
надеялись на меня; под кафедрой за столом - "сильные мира сего" и все
профессора нашего отделения; Я взял вопрос и прочел не своим голосом: "О
кристаллизации, ее условиях, законах, формах".
Пока я придумывал, с чего начать, мне пришла счастливая мысль в голову:
если я и ошибусь, заметят, может, профессора, но ни слова не скажут, другие
же сами ничего не смыслят, а студенты, лишь бы я не срезался на полдороге,
будут довольны, потому что я у них в фавере. (138)
Итак, во имя Гайю, Вернера и Митчерлиха я прочел свою лекцию, заключил
ее философскими рассуждениями и все время относился и обращался к студентам,
а не к министру. Студенты и профессора жали мне руки и благодарили, Уваров
водил представлять князю Голицыну - он сказал что-то одними гласными, так,
что я не понял. Уваров обещал мне книгу в знак памяти и никогда не присылал.
Второй раз и третий я совсем иначе выходил на сцену. В 1836 году я
представлял "Угара", а жена жандармского полковника - "Марфу" при всем
вятском бомонде и при Тюфяеве. С месяц времени мы делали репетицию, а
все-таки сердце сильно билось и руки дрожали, когда мертвая тишина вдруг
заменила увертюру и занавесь стала, как-то страшно пошевеливаясь,
подниматься; мы с Марфой ожидали за кулисами начала. Ей было меня до того
жаль или до того она боялась, что я испорчу дело, что она мне подала
огромный стакан шампанского, но и с ним я был едва жив.
С легкой руки министра народного просвещения и жандармского полковника
я уже без нервных явлений и самолюбивой застенчивости явился на польском
митинге в Лондоне, это был мой третий публичный дебют. Отставной министр
Уваров был заменен отставным министром Ледрю-Ролленом.
Но не довольно ли студентских воспоминаний? Я боюсь, не старчество ли
это останавливаться на них так долго; прибавлю только несколько подробностей
о холере 1831 года.
Холера - это слово, так знакомое теперь в Европе, домашнее в России до
того, что какой-то патриотический поэт называет холеру единственной верной
союзницей Николая, - раздалось тогда в первый раз на севере. Все трепетало
страшной заразы, подвигавшейся по Волге к Москве. Преувеличенные слухи
наполняли ужасом воображение. Болезнь шла капризно, останавливалась,
перескакивала, казалось, обошла Москву, и вдруг грозная весть "Холера в
Москве!" - разнеслась по городу.
Утром один студент политического отделения почувствовал дурноту, на
другой день он умер в университетской больнице. Мы бросились смотреть его
тело. Он исхудал, как в длинную болезнь, глаза ввалились, черты были
Когда декан вызвал меня, публика была несколько утомлена; две
математические лекции распространили уныние и грусть на людей, не понявших
ни одного слова. Уваров требовал что-нибудь поживее и студента с "хорошо
повешенным языком". Щепкин указал на меня.
Я взошел на кафедру. Ловецкий сидел возле неподвижно, положа руки на
ноги, как Мемнон или Озирис, и боялся... Я шепнул ему:
- Экое счастье, что мне пришлось у вас читать, я вас не выдам.
- Не хвались, идучи на рать... - отпечатал, едва шевеля губами и не
смотря на меня, почтенный профессор.
Я чуть не захохотал, но, когда я взглянул перед собой, у меня зарябило
в глазах, я чувствовал, что я побледнел и какая-то сухость покрыла язык. Я
никогда прежде не говорил публично, аудитория была полна студентами - они
надеялись на меня; под кафедрой за столом - "сильные мира сего" и все
профессора нашего отделения; Я взял вопрос и прочел не своим голосом: "О
кристаллизации, ее условиях, законах, формах".
Пока я придумывал, с чего начать, мне пришла счастливая мысль в голову:
если я и ошибусь, заметят, может, профессора, но ни слова не скажут, другие
же сами ничего не смыслят, а студенты, лишь бы я не срезался на полдороге,
будут довольны, потому что я у них в фавере. (138)
Итак, во имя Гайю, Вернера и Митчерлиха я прочел свою лекцию, заключил
ее философскими рассуждениями и все время относился и обращался к студентам,
а не к министру. Студенты и профессора жали мне руки и благодарили, Уваров
водил представлять князю Голицыну - он сказал что-то одними гласными, так,
что я не понял. Уваров обещал мне книгу в знак памяти и никогда не присылал.
Второй раз и третий я совсем иначе выходил на сцену. В 1836 году я
представлял "Угара", а жена жандармского полковника - "Марфу" при всем
вятском бомонде и при Тюфяеве. С месяц времени мы делали репетицию, а
все-таки сердце сильно билось и руки дрожали, когда мертвая тишина вдруг
заменила увертюру и занавесь стала, как-то страшно пошевеливаясь,
подниматься; мы с Марфой ожидали за кулисами начала. Ей было меня до того
жаль или до того она боялась, что я испорчу дело, что она мне подала
огромный стакан шампанского, но и с ним я был едва жив.
С легкой руки министра народного просвещения и жандармского полковника
я уже без нервных явлений и самолюбивой застенчивости явился на польском
митинге в Лондоне, это был мой третий публичный дебют. Отставной министр
Уваров был заменен отставным министром Ледрю-Ролленом.
Но не довольно ли студентских воспоминаний? Я боюсь, не старчество ли
это останавливаться на них так долго; прибавлю только несколько подробностей
о холере 1831 года.
Холера - это слово, так знакомое теперь в Европе, домашнее в России до
того, что какой-то патриотический поэт называет холеру единственной верной
союзницей Николая, - раздалось тогда в первый раз на севере. Все трепетало
страшной заразы, подвигавшейся по Волге к Москве. Преувеличенные слухи
наполняли ужасом воображение. Болезнь шла капризно, останавливалась,
перескакивала, казалось, обошла Москву, и вдруг грозная весть "Холера в
Москве!" - разнеслась по городу.
Утром один студент политического отделения почувствовал дурноту, на
другой день он умер в университетской больнице. Мы бросились смотреть его
тело. Он исхудал, как в длинную болезнь, глаза ввалились, черты были