. Вера слабела минутами и искала знамений, и не только их не было,
но не было ни одного слова сочувствия из дома.
С Крымской войной, с смертью Николая, настает другое время, из-за
сплошного мрака выступали новые массы, новые горизонты, чуялось какое-то
движение;
разглядеть издали было трудно, - очевидец был необходим. Он-то и явился
в лице В - ского, подтвердившего, что эти горизонты не мираж, а быль, что
барка тронулась, что она на ходу. Стоило взглянуть на светлое лицо его...
чтоб ему поверить. - Таких лиц вовсе не было в последнее время в России...
Удрученный непривычным для русского чувством, я вспомнил Канта,
снявшего бархатную шапочку при вести о провозглашении республики 1792 года и
повторившего "ныне отпущаеши" Симеона-богоприимца. Да, хорошо уснуть на
заре... после длинной ненастной ночи, с полной верой, что настает чудесный
день!
Так умер Грановский...
...Действительно, наставало утро того дня, к которому стремился я с
тринадцати лет - мальчиком в камлотовой куртке, сидя с таким же
"злоумышленником" (только годом моложе) в маленькой комнате "старого дома" в
университетской аудитории, окруженный горячим братством, в тюрьме и ссылке,
на чужбине, проходя разгромом революций и реакций, на верху семейного
счастья и разбитый, потерянный на английском берегу с моим печатным
монологом. Солнце, садившееся, освещая Москву под Воробьевыми горами 7, и
уносившее с собой отроческую клятву... выходило после двадцатилетней ночи.
Какой же тут покой и сон. За дело! И за дело я принялся с удвоенными
силами. Работа не пропадала больше, не исчезала в глухом пространстве,
громкие рукоплескания и горячие сочувствия неслись из Рос(277)сии. "Полярная
звезда" читалась нарасхват. Непривычное ухо русское примирялось с свободной
речью, с жадностью искало ее мужественную твердость, ее бесстрашную
откровенность.
Весной 1856 приехал Огарев: год спустя (1 июля 1857) вышел первый лист
"Колокола". Без довольно близкой периодичности нет настоящей связи между
органом и средой. Книга остается - журнал исчезает, но книга остается в
библиотеке, а журнал исчезает в мозгу читателя и до того усвоивается им
повторениями, что кажется ему его собственной мыслию. Если же читатель
начнет забывать ее, новый лист журнала, никогда не боящийся повторений,
подскажет и подновит ее.
Действительно, влияние "Колокола" в один год далеко переросло "Полярную
звезду". "Колокол" в России был принят ответом на потребность органа, не
искаженного ценсурой. Горячо приветствовало нас молодое поколение, были
письма, от которых слезы навертывались на глазах.. Но и не одно молодое
поколение поддержало нас...
"Колокол" - власть", - говорил мне в Лондоне, horribile dictu 8, Катков
и прибавил, что он у Ростовцева лежит на столе для справок по крестьянскому
вопросу... И прежде его повторяли то же и Т, и А, и
С, и К, генералы из либералов, либералы из статских
советников, придворные дамы с жаждой прогресса и флигель-адъютанты с
литературой; сам В. П. - постоянный, как подсолнечник, в своем поклонении
всякой силе, умильно смотрел на "Колокол", как будто он был начинен
трюфлями... Недоставало только для полного торжества - искреннего врага. Мы
были в веме 9, и долго ждать его не пришлось. Не прошел 1858 год, как
явилось "обвинительное письмо" Ч. С
но не было ни одного слова сочувствия из дома.
С Крымской войной, с смертью Николая, настает другое время, из-за
сплошного мрака выступали новые массы, новые горизонты, чуялось какое-то
движение;
разглядеть издали было трудно, - очевидец был необходим. Он-то и явился
в лице В - ского, подтвердившего, что эти горизонты не мираж, а быль, что
барка тронулась, что она на ходу. Стоило взглянуть на светлое лицо его...
чтоб ему поверить. - Таких лиц вовсе не было в последнее время в России...
Удрученный непривычным для русского чувством, я вспомнил Канта,
снявшего бархатную шапочку при вести о провозглашении республики 1792 года и
повторившего "ныне отпущаеши" Симеона-богоприимца. Да, хорошо уснуть на
заре... после длинной ненастной ночи, с полной верой, что настает чудесный
день!
Так умер Грановский...
...Действительно, наставало утро того дня, к которому стремился я с
тринадцати лет - мальчиком в камлотовой куртке, сидя с таким же
"злоумышленником" (только годом моложе) в маленькой комнате "старого дома" в
университетской аудитории, окруженный горячим братством, в тюрьме и ссылке,
на чужбине, проходя разгромом революций и реакций, на верху семейного
счастья и разбитый, потерянный на английском берегу с моим печатным
монологом. Солнце, садившееся, освещая Москву под Воробьевыми горами 7, и
уносившее с собой отроческую клятву... выходило после двадцатилетней ночи.
Какой же тут покой и сон. За дело! И за дело я принялся с удвоенными
силами. Работа не пропадала больше, не исчезала в глухом пространстве,
громкие рукоплескания и горячие сочувствия неслись из Рос(277)сии. "Полярная
звезда" читалась нарасхват. Непривычное ухо русское примирялось с свободной
речью, с жадностью искало ее мужественную твердость, ее бесстрашную
откровенность.
Весной 1856 приехал Огарев: год спустя (1 июля 1857) вышел первый лист
"Колокола". Без довольно близкой периодичности нет настоящей связи между
органом и средой. Книга остается - журнал исчезает, но книга остается в
библиотеке, а журнал исчезает в мозгу читателя и до того усвоивается им
повторениями, что кажется ему его собственной мыслию. Если же читатель
начнет забывать ее, новый лист журнала, никогда не боящийся повторений,
подскажет и подновит ее.
Действительно, влияние "Колокола" в один год далеко переросло "Полярную
звезду". "Колокол" в России был принят ответом на потребность органа, не
искаженного ценсурой. Горячо приветствовало нас молодое поколение, были
письма, от которых слезы навертывались на глазах.. Но и не одно молодое
поколение поддержало нас...
"Колокол" - власть", - говорил мне в Лондоне, horribile dictu 8, Катков
и прибавил, что он у Ростовцева лежит на столе для справок по крестьянскому
вопросу... И прежде его повторяли то же и Т, и А, и
С, и К, генералы из либералов, либералы из статских
советников, придворные дамы с жаждой прогресса и флигель-адъютанты с
литературой; сам В. П. - постоянный, как подсолнечник, в своем поклонении
всякой силе, умильно смотрел на "Колокол", как будто он был начинен
трюфлями... Недоставало только для полного торжества - искреннего врага. Мы
были в веме 9, и долго ждать его не пришлось. Не прошел 1858 год, как
явилось "обвинительное письмо" Ч. С